Здесь русский дух...
Шрифт:
— Маньчжуры, говоришь? — удивленно спросил Алексей Михайлович.
— Они и есть. Уже давно тебя ждут, — кивнул головой дворецкий.
— Вот как! Чего ж они в такую рань?.. Спешат куда? — спросил с интересом государь.
— Ты, батюшка Алексей Михайлович, что-то разоспался. Обыкновенно с первыми петухами встаешь, а тут… Уж не заболел ли? — участливо произнес царский подчиненный.
— Сплюнь! — с явным упреком взглянул на него царь. — Меня же никакая хворь не берет, как будто не знаешь… Книгу мне вчера ученый толкователь Библии из моей библиотеки принес — больно мудрая оказалась. Я читал ее при лучине до первой зари. За ней
— Книжный ты человек, батюшка. Хоть бы польза от этого какая была — так ведь нет! Книжки тебе ни богатства не прибавят, ни здоровья. Тогда зачем их читать?.. — покачал головой Ртищев.
— Дурак ты, Федор Михайлов! — зло заметил государь. — Если не из книг, то откуда я бы ума набирался? От тебя? Эх, темные вы люди, как я погляжу! Оттого и Русь, держава наша, такая несчастная, раз в ней такие вот неучи правят. Ты взгляни на Европу… В Европе без книг никуда, поэтому они и умнее нас. Где ум, там и дело, там сила державная.
Царь не напускал на себя лишнюю ученость, а в самом деле любил читать книги, ссылаться на них и руководствоваться текстами. В последнее время он полюбил еще и театр, а ведь недавно лишь царские выходы в большие церковные праздники, блиставшие пышностью и своеобразием соответствующих им обрядов, доставляли единственную пищу врожденной страсти Алексея Михайловича к художественности. Так вел себя царь при его благочестивой и набожной супруге Марии Ильиничне Милославской, но Наталья Нарышкина, на которой он женился после смерти первой жены и которая, в отличие от покойницы, не слыла богомольной хранительницей старых порядков, сумела привить мужу любовь к иноземным обычаям. Царь был натурой увлекающейся и легко мог попасть под влияние тех, кто в данное время был близок его сердцу. Алексей Михайлович по совету жены даже завел свой собственный домашний театр, где играли немцы и его дворовые люди. Тогда в Москву вызвали странствующую немецкую труппу Ягана Готфрида Григори и устроили в Преображенском селе «комедийную хоромину», а потом и «комедийную палату» в Кремлевском дворце.
Большинство царских приближенных, ярых ревнителей старины, видели в этом приближение Антихриста, считая виновником всего главу Посольского приказа боярина Матвеева.
Артамон Сергеевич принадлежал к русским людям нового покроя, сознававших пользу просвещения, любивших чтение и ценивших искусство. Ведя посольские дела и напрямую общаясь с иностранцами, он познакомился с иноземными обычаями, многие из которых пришлись Матвееву по душе. Подобную любовь он привил и своей родственнице по жене, дочери стрелецкого начальника Кирилла Полуектовича Нарышкина Наталье, с одиннадцати лет воспитывавшейся в его доме.
С Матвеевым царь сблизился в тяжелый для себя год, когда ему потребовалось дружеское утешение. Тогда, в марте 1669-го, после тяжелых родов ушла из жизни драгоценная супруга Алексея Михайловича Мария Ильинична, а через два дня после своего рождения покинула этот мир дочь. Вслед за несчастными через три месяца умер царевич Симеон, а спустя несколько месяцев другой царевич — Алексей.
Матвеев и прежде пользовался расположением Алексея Михайловича, а после постигшего царя горя тот вовсе проникся к боярину братской любовью. Именно Артамон Сергеевич указал царю на Наталью, когда тот вновь задумал жениться и, по обычаю, велел собрать девиц на смотр. Так дочь рязанского дворянина Кирилла Нарышкина, чей старинный род происходил от одного крымского выходца, стала
Свадьбу сыграли в конце января 1671 года, а 30 мая следующего года Наталья подарила мужу сына — царевича Петра Алексеевича. После этого Матвеева и отца молодой царицы возвели в звание придворных с особым статусом, получивших большую власть и влияние при дворе.
— Что этим головорезам надобно? Не полюбопытствовал? — ловко поправляя пятерней помятую бороду, спросил Ртищева царь.
— Да как же!.. Только они морды-то воротят — будем, мол, говорить только с московским ханом, — ответил подчиненный.
— Знать, дело серьезное, — произнес Алексей Михайлович, позволяя слугам — спальникам и стряпчим, хлопотавшим возле него, облачить царя в одежды.
— Да уж точно! Явно не только здравия пожелать тебе они ехали за тысячи верст, — сказал Федор Михайлович.
— Верно, — согласился с такими доводами царь.
Постельничий поставил рядом с царским ложем скамью, а на нее — лохань и кувшин с теплой водой. Умывшись при содействии спальника и стряпчего, государь отправился в Крестовую, где его ожидали духовник и придворные дьяки.
Так давно повелось. После ранней побудки, иногда до пробуждения петухов, он обязательно шел к своему попу за благословением и для молитвы. На этот раз Алексей Михайлович решил не нарушать традицию.
— Вот, Федор Михайлов… — прежде чем покинуть покои, задумчиво обратился царь к Ртищеву. — Поезжай-ка в Москву и скажи маньчжурам, дескать, царь их сегодня принять не может, так как занят важными государственными делами. Я уже понял, зачем они приехали… Будут жаловаться на наших казаков, а то и умолять меня уйти с Амура. Дудки! — нахмурился Алексей Михайлович. — Не для того мы шли на восток, не для того отвоевали новые земли, чтобы легко их отдать, но напрямую им не говори… Тут надо все делать с умом да хитростью. Только у бездомных степняков заведено идти напролом, а нам нельзя. На наших плечах держава, а ею надо умело управлять. Тут как… Одно неверное слово — и все, конец миру. Тому хорошо воевать, кто силен да богат, но если казна пустая? Сам знаешь, жалованье не можем ратным людям выдать, а ведь еще пушки надо покупать, ружья, зелье для них… Вот и посуди, можем ли мы нынче ссориться с маньчжурами?
Ртищев вздохнул, мол, понимаю, и задал вопрос:
— Когда же ты их, батюшка государь, примешь-то? Ведь спросят, чай…
Царь задумался.
— Я слышал, их хан неделями выдерживает посланников, прежде чем начнет с ними говорить, но восточные люди привыкшие к подобному обращению, — наконец произнес он. — Считают, иначе и быть не должно. Царь, мол, не самая обычная фигура в государстве, к нему запросто не попадешь. Дурное дело — людей томить, но придется… Как сказывают на Востоке, мы не должны потерять лицо, а то ведь азиаты не только уважать, но и бояться меня перестанут…
О столь своеобразной привычке хана Алексей Михайлович впервые услышал от нерчинского казака Игнатия Милованова. Тот для решения пограничного вопроса три года назад ходил с посольством в Пекин. Долго добирались до места — наверное, половину России пришлось пройти, а там еще почти через всю Срединную империю. Короче говоря, несколько месяцев ушло у них на дорогу. Тут бы главному войти в положение и принять их без задержки, но нет, куда там! Пришлось месяц ждать за крепкими караулами, прежде чем император назначил им аудиенцию.