Здравствуй, Душа!
Шрифт:
Мы видим, что и у Хиллмана душа не выступает как онтологическая сущность, а проявляется в качестве символа места, из которого прорастает смысл. В его работе душа является «корневой метафорой» языка, прошедшего через прививку гуманистической традиции.
«Под словом душа я подразумеваю, в первую очередь, скорее, перспективу, нежели субстанцию, точку зрения на вещи, чем вещь саму по себе. Эта перспектива — мыслящая, она обдумывает события и определяет различия между нами и всем происходящим в мире. Между нами и событиями, между исполнителем и делом имеет место момент размышления — и созидание души, или душетворение, означает дифференциацию этой промежуточной фазы… Душа появляется как фактор, не зависящий от водоворота событий, в который мы оказываемся погруженными. Хотя я не в состоянии идентифицировать душу ни с чем другим, мне также не удается постичь
Душа — это вполне определенный способ смотреть на вещи, отличный от телесного или разумного взглядов, также отличающихся своей спецификой. Этот рефлективный момент, упоминаемый Хиллманом, может быть бессознательным, следовательно, созидать душу означает приводить в сознание содержания подобных рефлексий, которые не могут быть иными, нежели субъективными. Созидание души означает дифференциацию собственной субъективности. Символическая или метафорическая точка зрения как раз и есть то, что, согласно Юнгу, освобождает нас от оков «не что иное, как…», что проводит границу между простой регистрацией того или иного события и душевным переживанием последнего и о чем Хиллман говорит как о противоядии против смертного греха буквализма.
Здесь Хиллман подводит нас к одной из самых замысловатых тем в архетипической психологии — связи между душой и смертью. В его изложении смерть обозначена как метафора, а не как буквальное, физическое событие. В том, что, по его же свидетельству, это тот самый случай, можно убедиться, обратившись к другой его работе, «Сновидение и преисподняя». Чтобы достичь души, пишет Хиллман, мы должны отбросить в сторону всякие там «должны» и «обязаны» из своей повседневной жизни, которые представлены в образах дневного мира или мира «верхнего». Тогда, по аналогии, душа делается «ночным миром», или подземным миром, или «преисподней». «Преисподняя» в литературе обычно связана со смертью. В этом смысле смерть и душа оказываются связанными вместе во всех его других работах с учетом сделанного им допущения, и все мы знаем, почему это так.
«Когда я использую слово „смерть“ и связываю его со сновидениями, то подвергаю себя риску быть существенно неправильно понятым, поскольку смерть означает для нас обычно если не исключительно грубую физическую смерть, то смерть буквальную… Трудно понять при этом, что и любовь, и смерть могут быть метафорическим событием… Смерть — это не задний план и не подоплека в работе сновидения, а вот душа может выступать в этой роли. Душа, оставаясь бессмертной, имеет большее отношение к смерти, нежели умирание, и, поэтому сновидения не могут быть ограничены в сюжетах сопутствования смерти. Психический взгляд сфокусирован не только на смерти или на умирании. Скорее, это сознание, которое стоит на своих собственных ногах только тогда, когда мы усыпляем свои дневные представления. Смерть — это наиболее радикальный способ выражения подобного сдвига в сознании» (Hillman, 1979a, p. 64–66).
Представления «дневного мира», которые усыпляются или умирают, включают — и об этом Хиллман упоминает в другом контексте — «наивный реализм, натурализм и буквальное понимание».
Это означает смерть представления о том, что вещи являются душе в том же самом виде, в каком они появляются в повседневном окружении, что душа воспринимает вещи тем же самым образом, каким это делает наше Эго.
Еще один момент, имеющий непосредственное отношение к душе, — способности воображения в нашей природе. Первое, что приходит здесь на ум, — это вопрос, что такое воображение, фантазия и образ, на который до сих пор нет исчерпывающего ответа, хотя сегодня мы имеем значительное число работ последователей архетипической школы: Миллера, Кейси, Авенса, Адамса
Подчас подобная связь может наводить на мысль о том, что воображение равнозначно созиданию души. Однако это не совсем так. С помощью метафоры вещи подвергаются мучительной ломке и подчас просто портятся. И фактически, в то время как всякое созидание души есть в конечном счете воображение или «мастерение» образов, любое воображение еще не обязательно оказывается созиданием души. Воображение далеко не всегда должно использоваться на службе у души или в целях созидания души.
«Это созидание [образов] может принимать конкретные формы в работе мастеровых и рабочих на основе их морали. Кроме того, оно может проявляться в сложных процессах совершенствования мысли, религии, взаимоотношений и социальной деятельности в той мере, в какой эти виды деятельности преломляются в воображении сквозь призму души, стоящей в центре нашего внимания. Другими словами, создание образов можно рассматривать как психопоэзис или созидание души…» (Хиллман, 1998a, с. 83).
Здесь-то и возникает дилемма. Откуда приходит воображение? Из самой души? Откуда-то еще? Может ли кто-нибудь сказать что-то конкретное?
Если воображение исходит из души, если, как сказал Юнг, «образ есть психическое», то как может быть использовано воображение иначе, нежели не на службе у души, т. е., не для душевного созидания? Может ли душа работать против себя самой? В нижеследующем обсуждении множественности мы и поднимем эти вопросы.
Элементарность души
Душа несводима ни к чему иному, она неразложима на части, на элементы. Душа не может быть определена, описана, объяснена, понята или обсуждена в других, нежели в своих собственных терминах. Термины, управляющие другими сферами знания, к ней неприменимы и не должны быть ей навязаны. Душа поистине суверенна. Ее законы сформулированы на ее собственном языке, которым является язык воображения. Но это не воображение, которое есть способность индивида. Это обезличенное и коллективное воображение, обнимающее мир или вселенную в каждый момент и одушевляющее все факты и события истории. Законы в жизни души могут выражаться через архетипические мотивы, мифические темы или универсальные символы. О них можно говорить как о паттернах сознания, о вневременных человеческих истинах или универсальных человеческих переживаниях, сохраняемых в культурном опыте человечества.
Они могут быть представлены и сохранены в форме произведений искусства, литературных памятников, идей, образующих историю, религиозных понятий, повторяющихся фигурах коллективного воображения или поэтических образах, которые запечатлены разными носителями. Не столь важно, каков конкретный язык или посредник, выражающий их, законы души имеют одно общее свойство — их сущность. Эта общая сущность в законах души суммирована в словах Августина: «Никто не может о ней судить; никто без нее не судит хорошо и правильно». Это означает, что жизнь души не может быть понята и оценена без ощущения реальности этой активной сущности, выраженной в этих законах. Эта сущность определяет собственные управляющие основы душевной жизни — ее базовые ценности, полезность и модели оценки. Внутренняя психологическая оценка значит гораздо больше, чем клинический диагноз. Она начинается с того, чтобы почувствовать, что определяет эти ценности, эти полезности и эти модели оценки, которые составляют жизнь души в каждый данный момент и по любому вопросу. Душа — это ватерлиния… Указатель качества отношения между внутренним и внешним мирами.
Душа и множественность
Душу можно рассматривать на двух уровнях. Первый — это индивидуальный уровень, где можно говорить о внутренней множественности, где так называемое «героическое» Эго представляет всего лишь один голос из «хора» или «множества» личностных голосов, только один из множества личностных субъективностей (отсюда и выражение «релятивизация Эго»).
Второй уровень — внешняя множественность или мировая душа, являющаяся старым понятием, в котором все, что ни возникает во внутреннем мире индивида, тотчас же реплицируется в параллельном виде в массах. Эта последняя идея и была развита архетипическими психологами как anima mundi и здесь не обсуждается.