Зебра
Шрифт:
А вот Незнакомец угадывал ее заботы, беспокоился о ее устремлениях. Кроме того, он очень остро чувствовал напряженность казавшихся пустыми мгновений. Умел произвести впечатление, оценить гармонию планировки сада, придать всему какой-то особый смысл, в то время как Зебра был слеп ко всему, что не касалось его самого. Ценил только порывы, сладострастные стоны, бурный экстаз.
Однако Камилла все же не могла сбросить со счетов и коварный умысел Зебры. Цель его была ясна: заставить ее вновь полюбить себя под маской Незнакомца.
Возможно, он полистал книги, авторы которых вдохновенно придумывали анонимные послания. Камилла вспомнила, что у них на факультете была студентка, которая в один прекрасный день обнаружила, что сногсшибательные письма ее любовника были просто-напросто
Таким образом, Зебра оставался первым подозреваемым; но через два дня после того, как он разыграл сцену разрыва с семьей, Камилла проводила его на вокзал – он уехал на неделю в Тулузу, где должен был участвовать в работе съезда нотариусов; однако письма Незнакомца продолжали приходить. Даже чаше, чем раньше, – с каждым приходом почтальона в руках ее оказывалось новое послание. На всех конвертах стоял штемпель центрального почтамта Лаваля. Зебра, кутивший с коллегами в Тулузе, не мог, естественно, отправлять письма, разве что доверил это кому-нибудь другому. Последние сомнения Камиллы рассеялись, когда Незнакомец упомянул в письме плиссированное платье, которое было на ней накануне: нотариус, не будучи вездесущим, не мог знать, что она его надевала, так как в тот день он все еще находился в отъезде. Чтобы окончательно убедиться в этом, Камилла позвонила ему в тулузскую гостиницу по какому-то пустяковому поводу.
По правде говоря, Камилла вовсе не опечалилась из-за того, что Незнакомец оказался не ее законным мужем. Стало быть, она сможет продолжать наслаждаться сентиментальными, если не фривольными мечтами. Привычка мечтать осталась у нее от раннего девичества, когда она зачитывалась любовными романами XIX века, и потом, живя долгие годы в провинции, она все чаще давала волю своей склонности. Разумеется, на людях Камилла мгновенно об этом забывала, что позволяло ей преспокойно утверждать весьма решительно, что она не разделяет романтичности читательниц «переписки сердец». Ее дипломы и аттестации подтверждали, что она женщина мыслящая, порядочная, чуждая сентиментальности, исправно платит налоги и прочая, и прочая.
По возвращении из Тулузы Гаспар поставил Камиллу в известность, что возрождение их былой страстной любви действительно будет продолжаться. И что он готов подлить масла в огонь. Поэтому Камиллу одолевали угрызения совести, когда она, усевшись на солому в конюшне в стиле эпохи Людовика XV, вознамерилась вскрыть конверт со штемпелем центрального почтамта.
Теперь обманывать Зебру, продолжая упиваться эпистолярным воркованьем Незнакомца, было все равно что предательски сводить к нулю все его старания. Нет, Камилла не настолько цинична. Она решила сунуть нераспечатанный конверт во внутренний карман английского костюма; но не успела она встать, как из ближайшего стойла метнулась какая-то тень и кто-то повалил ее на солому. Камилла успела подавить крик, а Зебра уже взобрался на нее, левую руку запустил ей за пояс, а правая поползла вдоль левого бедра.
– Как ты меня напугал, – прошептала она.
– Камилла, как давно мы не занимались любовью на скорую руку!
– Гаспар, меня ждут ученики в лицее.
– Ну и что же? Немного опоздаешь и скажешь им: я, как безумная, отдалась единственному для меня в жизни мужчине в конюшне, на соломе! Вот увидишь, они перестанут считать тебя синим чулком, – добавил он, прихватывая губами мочку ее правого уха.
Камилла не вняла тому, что Зебра шептал ей в это самое ухо. Никогда ей не нравились объятия по-гусарски, кое-как, на соломе. Она предпочитала настоящую эротическую литургию, и к тому же бывшая воспитанница Святых сестер считала святотатством мять письмо любви между грудью Зебры и своей. Сославшись на лицейские строгости, она высвободилась, привела себя в порядок и хотела улизнуть, но Зебра, хоть и поостыл, удержал ее за руку.
– Что ты тут делала?
– Искала колечко.
– Обручальное? – пробормотал он, и горло у него пересохло.
– Нет, маленькое, с изумрудиком,
– А-а… Ну что, нашла?
– Нет.
Избавившись от досмотра, Камилла юркнула в их общую спальню, схватила колечко с изумрудом и поспешила в уборную, где бросила его в унитаз. Спустив воду, облегченно вздохнула – теперь ее ложь стала правдой.
Затем она села за руль своего старенького автомобиля и, подъехав к воротам, оглянулась – Зебра, не помня зла, посылал ей с крыльца прощальный воздушный поцелуй.
Оставшись один, Гаспар содрогнулся. Когда Камилла уехала, он силился унять смятение при мысли о том, что, как знать, может, он видел ее в последний раз. Это помогло ему раздуть пламя, и вновь вернулась та же страсть, что и полгода назад, когда он шагал из угла в угол комнаты для ожидания в приемном покое больницы; правда, его мучило немало вопросов. Он спрашивал себя, не была ли эта мысленная уловка доказательством неискренности его чувств. Тем не менее он желал свою жену, как другие желают чужих жен. Но он ощущал свою любовь, только когда занимался ею. Господи, как он ненавидел мелкие заботы, из которых сотканы будни! Если бы ему было дано переделать мир, он бы сотворил его из папье-маше, материала, из которого изготовляют театральные декорации, чтобы можно было жить как на сцене, точнее, как в трагедии, где каждый эпизод задуман для того, чтобы захватывать публику и вызывать вдохновение у актеров.
Зебра был одновременно зрителем и актером, он решил стать трагиком в своей супружеской жизни. Наплевав на дела, вернулся в их общую спальню. Клиенты прекрасно могут подождать, в его жизни они не более чем сменяющие друг друга силуэты, да и его контора – не главная декорация.
В корзине с грязным бельем он нашел кофточку и чулки Камиллы. Долго вдыхал их запах, зарывшись лицом в складки материи, затем принялся лихорадочно покрывать их поцелуями, из глаз его лились самые настоящие слезы. Он вспомнил тот вечер, когда Камилла разбилась по дороге на преподавательский банкет. Зебра должен был тысячу раз поцеловать ее перед тем, как она тронулась в путь. Гаспар воображал себе – и это казалось ему почти естественным, – что и сегодня может случиться все что угодно: Камилла умрет или другой мужчина завладеет ее сердцем или же произойдет какая-нибудь катастрофа в том же духе. Он пожалел было, что отпустил ее, но тут же спохватился, подумав о том, что принуждением дела не поправишь. Ведь если он перестанет страдать, он тем самым перестанет оживлять свою страсть.
На ночном столике Камиллы Гаспар нашел роман. Она в ту пору читала «Красное и черное». У многих страниц были загнуты уголки и какие-то фразы подчеркнуты простым карандашом. Зебра просмотрел все эти места и таким окольным путем проник в потаенные уголки сердца своей жены. Слова Стендаля воспроизвели для него все ее тревоги, разочарования и надежды. Теперь Гаспар, можно сказать, читал в душе своей жены, как в раскрытой книге. Ах, но почему же такая страстная женщина проявляла к нему лишь тихую привязанность? Зачем ему ее нежность?
Он также мечтал о возвышенных восторгах госпожи Реналь. Наверное, можно вызвать такое же упоение и у Камиллы. «Для француза нет ничего невозможного, особенно в любви!» – выспренно воскликнул Зебра, не понимая, что он смешон.
Камилла выехала на своей маленькой машине из городка Санси, где красовался их экстравагантный дом, построенный в XVIII веке неким оригиналом с любопытным родовым именем д'Ортолан, [2] откуда и название «дом Мироболанов», [3] придуманное местными острословами, которые за несколько поколений исказили имя первого владельца. Так вот, Камилла миновала Санси и поехала по дороге в Лаваль. Всего одиннадцать километров отделяли ее от лицея, где она преподавала.
2
Ortolan (франц.) – садовая овсянка (птица).
3
Mirobolant (франц.) – чудной.