Zeitgeist
Шрифт:
– Это с которой же?
– Какая разница? – нахмурился Виктор.
– Действительно! К черту, это часть программы. – Старлиц покачал головой. – Эти сукины сыны попытались вышвырнуть меня из моего номера! Пора собирать документы и сматываться с острова.
– Поздно. В вашем кабинете побывали люди Озбея.
– Ты шутишь!
– Не шучу. Они забрали бухгалтерские книги и все компьютерные диски. При здешней неразберихе это было нетрудно.
– Это серьезный удар... – простонал Старлиц.
– Но не все новости так плохи, есть и хорошие. Пока они шуровали в вашем кабинете, я побывал с рюкзаком
– Хорош! – Старлиц уважительно принял заряженную золотую беретту и понюхал патронник. Оружие неоднократно пускали в ход.
– А вот турецкое разрешение на владение оружием. Судя по нему, владелец – эксперт по оружию из отдела тайных операций MIT. Печать и подпись на месте.
Старлиц изучил документ, не пропустив ни одной буковки. Золотые завитушки и разноцветные чернила давали некоторое представление о кафкианском мире турецкой бюрократии.
– Занятное удостоверение, дружок! Оно в десять раз ценнее самого револьвера. Хотя за пределами Турции от него не будет толку. Забирай!
– Конечно. – Виктор благоговейно спрятал документ. – Озбей – господин с безупречным вкусом. Один шейкер для коктейлей чего стоит! Кокаин, амилнитрат [26] , виагра и прочее. Скромная фотография его подружки Гонки, благодарственная записка от премьера-женщины в рамке. И полное собрание Яна Флеминка на турецком языке.
26
Амилнитрат – синтетический препарат, используемый как релаксант, вызывает изменение восприятия времени.
– Это что, бельгийский теоретик?
– Нет, британский шпион, знаменитый империалистический поджигатель войны.
– Йен Флеминг! – догадался Старлиц.
– А я что говорю – Ян Флеминк! Я видел эти отвратительные пропагандистские фильмы. «Из России с любовью»... Очень старое глупое кино! Ни малейшего представления о моей культуре, зато масса дешевых спецэффектов.
Старлиц не выпускал из рук беретту. По причине, которую он сам еще не успел уловить, интуиция ему подсказывала, что самое правильное – немедленно всадить в Виктора пять или шесть пуль. Русский доверчиво отдал ему револьвер, Старлиц знал, что он заряжен, Виктор был у него на мушке, к тому же это была последняя возможность пристрелить Виктора. От гибели Виктора в мире добавилось бы счастья, усилилось бы слабое подобие связной реальности на планете. В следующее знакомство Старлица с Виктором стрелять в него было бы уже поздно – ведь Виктор был существом с уникальными и быстро прогрессирующими личными свойствами. Зрелый Виктор, преодолевший Y2K, превратится в серьезнейшую помеху.
Но Старлиц давно уже отбросил подобные соображения. Застрелить Виктора значило бы создать себе неприятности, по сравнению с которыми померкли бы все преимущества от этой смерти. К тому же убивать его, скорее всего, было уже слишком поздно. Не говоря о присутствии в номере ребенка.
Старлиц аккуратно заткнул револьвер себе сзади за ремень.
– Виктор, – проговорил он тепло, – я знаю, что твой дядя – ворчун, но в
– Конечно! Я обожаю этот остров! Девушки, солнце, музыка, кебабы... Как в раю!
– Тебя не тянет в Соединенные Штаты?
– Как будто мне дали бы грин-карту!
– В таком случае прощаемся, Вик. Напоследок вот что: постарайся отыскать мать этой девочки. Заглядывай в бары для геев и лесбиянок и в вегетарианские рестораны, наблюдай за демонстрациями защитников мира. Если столкнешься с ней, дай ей сотню баксов и транквилизаторы. Я все компенсирую.
Виктор почтительно кивнул.
– До свидания, мистер Старлиц. Приятно было с вами познакомиться. Спасибо, я многому от вас научился. Как вам дозвониться?
– Просто держи наготове свой мобильник. Я сам тебе позвоню. Где сейчас Хохлов?
Хохлов дожидался их у безлюдного пляжа в городе-призраке Фамагусте. Следуя его телефонным инструкциям, они достигли края мертвой греческой метрополии. У самой запретной зоны сохранилась дышащая на ладан, построенная, видимо, еще в начале семидесятых заправочная станция. Ржавая, цвета марсианского песка заросшая водорослями колючая проволока уходила в средиземноморский прибой.
У Хохлова оказался с собой персональный аэроплан – он помещался в багажнике большого «мерседеса». Заправочная станция предоставляла все необходимое для бегства воздушным путем: горючее, сжатый воздух, относительное безлюдье и плоскую площадку для взлета.
Вдоль Зеленой линии громоздились брошенные пляжные отели с выбитыми стеклами. Гражданская война принудила эвакуироваться греческих обитателей Фамагусты. Вернуться им не разрешали, туркам тоже запрещалось здесь селиться. Крохотная карманная Ривьера превратилась в заросший травой некрополь, полный зловещих потусторонних звуков.
Рана, нанесенная 1974 годом, проникла здесь до самых внутренностей: Фамагуста превратилась в кипрскую моль, засушенную в сигарной коробке, ненужную вещь, вырванную из тисков времени. О состоянии стен и крыш заботились огромные стаи городских голубей, в трещинах стен успели вырасти деревья. Мини-экосистему крыс и бродячих собак поддерживали заросли диких лимонов и апельсинов.
– Славная у тебя машина! – похвалил Старлиц.
– Албанская. – Хохлов открыл крышку багажника. – Албанцы – главные автомобильные воры Европы. Весь их режим стоит на угонах машин. Они могут угнать из Бонна «мерседес» и уже через двенадцать часов поставить его в гараж какого-нибудь из своих министров.
– Неплохо, – одобрил Старлиц. – Лучше контрабанды сигарет.
– Охранная сигнализация шикарных машин уже не орет на всю улицу. Теперь их выслеживают спутники, – сказал Хохлов. – Попроси дочь подать мне вон тот шланг.
Зета послушно подкатила ему черную бобину и возобновила болтовню с заправщиком, усатым турком-киприотом в шрамах, по виду разбойником, вышедшим на пенсию. Облик снайпера с огромным послужным списком не помешал ему ласково угостить Зету неаполитанским мороженым. Здесь, на краю брошенной баррикады, он не мог не испытывать недостаток в клиентах. Его станция была ширмой, скрывавшей какую-то другую деятельность.
– Страшноватый тип! – высказался о нем Старлиц, щурясь на солнце. – Он нас не заложит?