Зелье
Шрифт:
– Я никогда не... я не знала, что тебе скучно, - проговорила она каким-то жалким голосом, - зачем же ты со мной встречаешься, раз скучно?
Некоторое время Мокшин молча смотрел на Варю. Интересно, чего она хочет сейчас? Чтобы он сказал, что пошутил, чтобы вообще этого разговора _как бы_ не было? Вот этими дрожащими губами, слезами на глазах она выпрашивает, чтобы он сейчас отказался от своих слов. Чтобы соврал.
– Не хочешь ты читать Пруста, ради бога, не читай, - сказал Мокшин с раздражением, - я хотел как лучше, но вообще-то можно
– Как женщина... устраиваю?
– странным голосом спросила Варя.
– Можешь не сомневаться. Устраиваешь. Гарантию даю. Во всяком случае, на сегодняшний день.
– На сегодняшний день...
– опять сомнамбулическим голосом повторила она, - устраиваю... на сегодняшний день...
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами и опять - опять!
– молча просила: "Ну, соври! Соври!" А он не мог. И не хотел.
– Ну откуда же я знаю, что будет потом, - сказал Мокшин и обнял Варю за плечи.
– Кто вообще это знает? А если я завтра отдам концы?
– Тогда я тоже.
– Не болтай. И не кисни. Никто про себя ничего не знает, Варька. Можно загадывать сколько угодно, можно давать пустые обещания, клятвы... Можешь ты, например, быть уверена, что через год я тебе не надоем, не опротивлю?
– За десять лет не надоел.
– ...Не можешь ты быть уверена. И я не могу. Вот смотри: сегодня нам с тобой уже по тридцать пять, верно? Через пять лет будет по сорок. Допустим, мать умрет...
– Зачем ты так?
– А почему? Почему я должен делать вид, что именно моя мать будет жить вечно? Ей сейчас уже под семьдесят, и она пережила блокаду. Ну, пять лет еще, ну, десять от силы... Так вот, я останусь один и решу жениться. Мужчина в сорок лет еще далеко не старик, а женщина...
Варя молчала.
– Ну, чего ты? Куда денешься, закон природы. И разве преступление, что мне захочется когда-то иметь семью, детей? Что я - да!
– думаю об этом? Это очень грустно, очень обидно, даже жестоко, но... в сорок лет здорового, полноценного ребенка ты ведь мне не родишь. К сожалению.
– Разве я в этом виновата?
У нее дрожали губы, дергалась щека, лицо сделалось некрасивым и старым. _Уже_ старым.
– Ни в чем ты не виновата. Но и я не виноват, что тебе не двадцать лет. И хватит. Ей-богу, хватит, это уже мазохизм какой-то.
– Как... как ты можешь? Мы целых десять лет вместе...
– Вот именно. Целых.
– Мои родители прожили тридцать.
– Они были мужем и женой. У них была ты.
Совершенно неожиданно у Варвары маятником замоталась голова, она упала на тахту лицом в подушку, плечи задергались.
– Я тебе надоела! Ты меня не любишь! Не нужна!
– невнятно выкрикивала она, и все это было так на нее непохоже, и так было жалко ее, просто черт знает как жалко! Он смотрел на вздрагивающие плечи,
Тут только одно теперь поможет: "Люблю, буду вечно, до гробовой доски, клянусь..."
– Брось, перестань, слышишь?
– Мокшин сел рядом с ней на тахту.
– Я очень, очень хорошо к тебе отношусь, честное слово, привык к тебе...
Рыдания усилились. О, дьявол, будь он неладен, этот отвар.
– Зачем... зачем ты мне все это сказал? Для чего?
– вдруг выкрикнула Варя.
– Я же ничего от тебя не требую. Никогда не требовала... Зачем сейчас... ведь все было так хорошо... как у тебя поворачивается язык?
"Зачем сказал". А она зачем спрашивает? Ничего я не знаю, может давно уже осталась одна привычка... ничего я не знаю. А она... да и все... нет, они не просто боятся того, что есть, - драться готовы, из горла вырвать ложь, обман, вот ведь какие дела...
– Послушай, Варька, - Мокшин схватил ее за плечо и повернул к себе лицом (до чего некрасива, глаза запухли, нос расплылся), - успокойся. Сейчас я тебе все объясню. Не могу я врать, понимаешь? Нет, ничего ты не понимаешь, погоди...
Мокшин вынул из портфеля бутылку с остатками настоя.
– Смотри. Это то самое. Ты просила книгу, а я тебе принес... да вытри ты слезы наконец!
Он отвинтил пробку и протянул бутылку Варе.
– Вот. Выпей. Тут еще стакан, не меньше. Я лично перед уходом испил полчашечки, чего и тебе желаю. В целях эксперимента: начнешь меня крыть, шпарить правду-матку. Но клянусь: не обижусь, рыдать не начну. Вот увидишь. Пей!
– Господи!
– Варя быстро села и обхватила его за шею.
– А я-то, дура... Ну конечно же, ты просто отравился этой дрянью. Это бывает. А я поверила, могла о тебе _так_ подумать.
– Ну, пей, пей, - настаивал Мокшин, - какая там отрава, интересно же!
– Да выпью, все сделаю, что ты хочешь. Ох, как я испугалась, думаю все!
Она взяла из его рук бутылку и стала пить прямо из горла. Мокшин пристально за ней наблюдал. Пьет. До самого дна выпила.
– Тьфу, какая гадость. Ну и что теперь будет?
– Варя протягивала пустую бутылку Мокшину.
– Сейчас начнешь говорить. Правду! Только правду. Одну правду. Всю правду, и да поможет тебе бог!
12
Обычно Варя говорила мало, больше любила послушать, а длинных объяснений и признаний по поводу чувств, как правило, избегала. А тут ее прямо-таки понесло, точно она решила разом высказать все, что держала при себе эти десять лет. Мокшин узнал, что, оказывается, она не просто его любит, а любит больше всего на свете, даже маму так не любила, а о бывшем муже и говорить смешно, что кроме него у нее по существу ничего больше в жизни нет, и никого нет, что все эти годы она только и жила их встречами, а промежутки между ними были сплошным мучением.