Зеленя
Шрифт:
Титка стоял неподвижно и смотрел на детей, играющих на школьном дворе. Он не разувался и не раздевался, как другие, - не то не слышал приказа, не то не захотел. Подошел черкес и толкнул его прикладом:
– Испальнай прыказ! Санымай сапог, тарабар-шаровар!
Титка отвернулся и засунул руки в карманы. Черкес рассвирепел и ударил его прикладом в спину. Титка закрутился на месте, но не упал.
– Санымай, балшавык-собака!
Титка прищурился от ненависти и злобно крикнул:
– Не сниму! Снимай,
Черкес стал серым, оскалил зубы и опять замахнулся на него прикладом, но, встретив взгляд Титки, остановился. Должно быть, его поразил и обезоружил взгляд молоденького парня. Он пошел прочь, бормоча что-то по-своему.
Пришла партия офицеров с новыми пленниками. Опять все были свои городовики. Среди них Титка увидел мальчика, того, что встретил у ревкома, и старуху Передерииху - ту самую, которая недавно ударила палкой по голове генерала, захваченного в соседней станице, и плюнула ему в лицо. Она стыдливо улыбалась, бродила среди толпы и бормотала одно и то же:
– Та люды добри! Чого ж воны визьмут з мене? Бо я ж - стара та слипа... стара та слипа... Та у мене ж оба-два сына на войни вбыты... сгыблы ж на германьской. А я - стара та слипа... Чого з мене?
И никак не могла успокоиться. А на нее никто не обращал внимания.
На дворе школы играли двое мальчиков. Один - лет шести, с длинными белокурыми кудрями, в черном костюмчике, а другой - серенький, грязненький, должно быть сынишка сторожа. Бросали мячик в стенку здания и ловили его.
А Передерииха все бродила между пленниками, сидящими в нижнем белье, и бормотала надрывно одно и то же:
– Та скажить мени, люды добри! Бо я стара та слипа...
Раздалась где-то в стороне команда, ей ближе откликнулась другая. Офицеры и казаки, отдыхавшие под тенью тополей, вскочили, быстро построились в две шеренги и, держа у ног винтовки, повернули головы в улицу. К бульвару подъезжал седой генерал, в белой черкеске, на белой лошади.
– Смиррна!
Генерал подъехал к строю и что-то невнятно и небрежно пробормотал.
– Здра-жла-ваш-при-ство!
Генерал проехал вдоль строя, и Титка услышал, как он строго и холодно сказал:
– Спасибо, ребята, за прекрасную работу!
– Рад-страт-ваш-при-ство!
Генерал подозвал офицера и что-то сказал ему. Офицер суетливо бросился к огороже бульвара и крикнул:
– Эй вы, азиаты! Волоки сюда их! Живо!
Черкесы вскинули винтовки на плечи и взмахнули руками.
– Арря!
Пленники побрели вместе с конвойными к генералу.
При входе на бульвар генерал взмахнул нагайкой и остановил их. Он въехал в самую середину толпы. Пленников расставили полукругом. Откуда-то внезапно подошли станичники и стали таким же полукругом за конвоем.
– Почему захвачен мальчишка? А ну, чертенок, кто ты такой?
–
– Как?
– Так... попал дурак впросак... Не все дураки - есть и умные.
– Что-о? Ах ты, поросенок!
В толпе блеснули улыбки.
– Откуда мальчишка?
– Захвачен за станицей с оружием в руках.
– Почему с оружием? Откуда у тебя оружие?
Мальчик прямо смотрел на генерала, оглядывался на товарищей и улыбался. Он увидел Титку, обрадовался и кивнул головой: "Ни черта, мол, не бойся!"
– Откуда у тебя оружие? Вместе с большевиками был? Что делал за станицей?
– Сорок стрелял.
– Как это - сорок?
– А так... сорок-белобок. С кадет сбивал эполет...
Мальчик продолжал смотреть на генерала дерзко и озорно.
– Поручик!
– генерал взмахнул нагайкой.
– Слушаю-с!
Поручик взял мальчика и потянул его из толпы. Мальчик озлился, вырвал рукав из рук офицера. Заложив руки в карманы, он посмотрел на него звериными глазами. На бледном лице дрожали насупленные брови.
– Ну, иди, иди!
– Не трожь! Не цапать!
– Ах ты, урод этакий! Кубышка!
– А ты не цапай! Мерзавцы! Мало я вас перестрелял...
Офицер с изумлением взглянул на мальчика.
– Ах ты, комарья пипка!
И с усмешкой взял его за ухо. Мальчик яростно ударил его по руке.
– Не смей трогать, белый барбос!
Офицер нахмурился и покраснел. И непонятно было, не то он был оскорблен, не то смутился. Он отвернулся, молча и хмуро подвел мальчика к старухе и поставил около черкеса с винтовкой.
Титка слышал, как кто-то взял его за рукав и, царапая ногтями по руке, потащил на бульвар. Около него шло огромное существо, тяжелое, как глыба, и смердило потом, перегорелым спиртом и горклой махоркой. Ему стало непереносно лихо.
– Брысь, чувал! Сам пойду...
Казак засопел и захлебнулся слюною.
– Убью, сукин сын!
Широкими шагами Титка зашагал вперед, не оглядываясь. Было похоже, что он качается в огромной качели и видит, как колышутся и плавают тополи и облака. Далеко, не то на той стороне, за рекой, не то в глубине его души, большая толпа пела необъятную песню, и песня эта звучала как призрачно-далекие колокола.
Мальчик хватал его за руку и дрожащим голосом кричал, задыхаясь от ненависти:
– Я им не позволю цапать! Я не какая-нибудь слюнявка... Я ихнего брата много перестрелял. Стрелять - стреляй, а цапать - не цапай! Тебя как зовут? Меня - Борис. Мы будем вместе с тобой... Когда нас будут стрелять, мы будем рядом. Хорошо?
– Я хочу пить...
– сказал Титка и все прислушивался к песенному прибою волн.
8
Генерал уехал, и толпу пленников повели вслед за ним по улице, к реке.