Зеленый фронт
Шрифт:
«Он (Лес) какой-то необычный, - всплывало в памяти Андрея.
– Жадный до всего! Ему постоянно нужно что-то новое. Мои знания, мысли... Да... Пусть, разве это плохо?». Лес охотно принимал все, что ему давали...
«Я... маленький. Совсем маленький, - делился еще человек, погружаясь в далекое детство.
– Зима. Лес прямо за околицей дома мне так нравился, что... Помню лыжи. Широкие, почти в две ладони... Мама говорила, что от отца они остались... Идешь по лесу, а кругом тишина. Мороз только щеки щиплет!». Образы шли широким потоком, превращаясь постепенно в бурный океан видений.
«Чуть
– Мне всегда нравилось разгадывать их... Кто здесь прошел, а кто вот здесь пробежал. Чудно». В сознании вырастал кусок зимнего леса, покрытого теплым мохнатым белым одеялом. Между черными стволами, великанами возвышающимися посреди сугробов, мелькала еле заметная фигурка... На лыжах шел мальчишка, укутанный в старый полушубок. Одежка не по росту; перешита, кажется. Идет еле, головой по сторонам вертит.
Он улыбался! Улыбался по настоящему, когда не обязательно приподнимать вверх уголки губ и слегка сужать глаза... Андрею было хорошо! Он вновь переживал кусочек своего детства — одно из самых приятных его воспоминаний. Лес тоже это видел и воспринимал... Но не понимал! Череда этих образов, ярких и сочных, для него оставались лишь механически усвоенной информацией. Он добросовестно это принял, запомнил, пропустил через себя, но все без толку! Возникало непонимание! Противоречие! Образы, обычные и знакомые для него образы, не соответствовали таким бурным эмоциям!
Откуда столько теплоты, мягкости и спокойствия? Почему образ скрипучего и искрящегося на солнце снега будил у человека такие удивительный чувства? А слегка кислый запах старой овчины, из которой был сшит полушубок, чем он так дорог ему? Сознание Леса путалось... Рациональность, как неотъемлемое правило любого действия, сбоило и могло дать ответа на все эти вопросы!
Далекое детство сменилось юностью. «Парное молоко... Вкусно. Пенки, - новый, еще более бурный шквал эмоций накрыл Андрей и Лес.
– Мама!». Отворилась потемневшая дверь и, пригибаясь, вошла стройная женщина. В ее руках был небольшой глиняный кувшин, накрытый льняной тканью. «Буренку только подоили, - толстый и влажной нос мягко ударился об его ладони и осторожно стал давить.
– Вкусное молочко». Кувшин уже стоял на столе. Ткань лежала рядом, аккуратно сложенная треугольником. Стенки были теплыми, и приятно грели ладони... В нос ударил аромат парного молока... Подперев подбородок, женщина смотрела прямо на него. Еще молодое лицо... Вокруг глаз небольшие морщинки... Она улыбалась! «Мама, - Андрея «накрыло».
– Где сейчас моя мама? Что с ней?».
Все это тоже впитал Лес, но вновь не было ясности... По огромной корневой системе, пронизывающей сотни гектаров старого леса, стремительно пролетали разряды. Они сплетались в немыслимые узоры, выдавая новые все более мощные импульсы... Новая информация, словно механизмы в огромной машине, вновь и вновь сталкивалась друг с другом, потом разбиралась до самых мельчайших элементов...
В нем все бурлило и клокотало! Зимний лес — цельный образ, где сплелись сотни и тысячи моментов, разбирался, словно игрушка в детском конструкторе. Элемент за элементом, деталь за деталью... Образ зимнего леса
Андрей метался! Не телом, а разумом! Тревога за мать вытолкнули наружу образы войны. «Что же с мамой?
– терзала его страшная боль неизвестности.
– Мама?!».
… Вновь всплыла казарма. Первые минуты обстрела! Грохот! Летящие кусочки кирпича! Пыль! Крики!
– Ковальских, твою мать!
– возникло перекошенное от ярости лицо.
– Чего телишься?! В ружье!
Дрожащие руки привычно искали штаны... Вот, на полу...
– Быстрее, быстрее!
Еще один взрыв, потом опять взрыв. Рядом кто-то упал, громко застонав при этом.
«Ремень, где мой ремень?
– фрагменты страшной картины сменялись один за другим.
– Куда же я его положил? Спинка кровати! Где?». Кто-то начал стрелять через бойницу!
– В атаку! Бойцы за мной!
– голос, словно горн затопил все вокруг...
Потом снова пришла боль! «Война! Немцы!
– вворачивало Андрея от вновь переживаемых минут катастрофы.
– Вон они... Это плац!». Спотыкаясь на вывороченных кусках земли, он пытался успеть вслед за всеми. Винтовка вырывалась из его рук, норовя лягнуть по животу. Взрыв! Свет и все!
Видения лились непрерывно, становясь все более эмоциональными и контрастными. Все, что Андрей когда-то воспринял очень близко к сердцу, рвалось мощными толчками наружу... В нем все болело, горело, взрывалось!
22
Село Малые Хлебцы, бывшее Царство Польское. Мимо немецкой комендатуры быстро проковыляла сгорбленная фигурка.
– Слышь, Михеич, глянь-ка в окно!
– оживился Митрофан, грузный детина с похожим на картошку носом.
– Кто это там такой шкандыбает?
За его спиной раздался скрип половиц и к окну прилипла морда по-меньше. Вихрастая голова с кое-как державшейся на ней фуражкой прижалась к самому стеклу, словно пыталась его выдавить.
– Ба, это же ведьма!
– удивленно протянул он, осторожно протирая рукой потеющее стекло.
– Ты же под и не знаешь ее... Живет у нас тут старая карга одна уж черт знает сколько. Думал, что окочурилась уже давно. А смотри-ка, живет себе и горя не знает.
– Что правда ведьма?
– лицо у Митрофана имело настолько детские черты, что практически у любого вызывало смех.
– Как же так?
Это собственно случилось и в этот раз. Увидев, как он разинул рот, напарник схватился за живот.
– Ты, Гнат, снова за старое?!
– зло заговорил, не любивший такого Митрофан.
– Снова? Что у тебя не спрошу, ты ржешь, как лошадь... Сейчас как дам в зубы!
Смех прекратился в мгновение ока. Кулаки у того, несмотря на детское выражение лица, были дай бог каждому. Кроме того, помахать он ими тоже был не прочь.
– Понял, понял, Митька!
– пробормотал Гнат, на всякий случай отодвигаясь по дальше.
– Говорят люди, что ведьма она... Зубы там заговаривает, рожениц охаживает, приворот какой там нашептать может. Ходил я как-то к ней... Любку чай знать должен? Митронину?