Зеленый рыцарь
Шрифт:
— Я сделаю для вас все, что угодно. Но почему вы упомянули Бога, как же можно забыть Бога, а потом вспомнить его?
— Вы рассказывали мне, что хотели вступить в некий монастырь.
— Верно. Но я уже отказался от этого намерения.
— Я также искал в свое время духовного просветления, но не в христианстве, а в буддизме. В молодости я был мятежным и необузданным, чертовски эгоистичным, жадным, завистливым и ревнивым типом, что весьма пагубно сказывалось на окружающих меня людях. Внезапно я почувствовал, что должен измениться, измениться или умереть, если только смерть сможет исправить мою собственную отвратительную личность. В тот момент мне посчастливилось встретить
— Но буддисты не верят в Бога.
— Не верят в существование персонифицированного Бога. Я воспользовался этим словом в качестве упрощенного способа, отражающего некий духовный путь.
— Ищи Господа в своей собственной душе.
— Да. Так говорил Экхарт. А буддисты говорят о присутствии в душе Будды. Так же как христиане, возможно, говорят о присутствии в душе Христа.
— Но вы же еврей.
— Что ваше «но» меняет? Да, меня можно назвать еврейским буддистом. Иудаизм тоже предполагает поиск Бога в душе. Именно Бога, а не рукотворных, человекоподобных кумиров. Вспомните вторую заповедь. О ней слишком часто забывают.
— Но, Питер…
— Я сейчас пытаюсь объяснить, что же именно затерялось в моей памяти. Из нее просто ускользнули годы приобщения к буддизму, они будто сжались под спудом лет, и я вновь, как в молодости, стал мятежным бунтарем или, как говорится, «сердитым молодым человеком» [73] . Я постоянно ощущал бремя какой-то утраты, ощущал ее как странную и чудовищную внутреннюю потерю.
— Почему вы не обратились за помощью? Вы же психоаналитик. Вам, должно быть, известны случаи подобной амнезии. Вы могли обратиться к кому-то из коллег, к друзьям…
73
«Сердитые молодые люди» — так называли критически настроенную молодежь Великобритании в период после Второй мировой войны. Они выражали протест против устоев буржуазного общества, не имея никакой положительной программы; их настроения получили широкое освещение в литературе, театре и кино. Термин «сердитые молодые люди», или «сердитые», обозначил литературное течение 50-х годов XX века, которое примыкает к критическому реализму, отличается большой эмоциональной силой осуждения буржуазного общества. Это название возникло в связи с постановкой в 1956 г. пьесы Джона Осборна «Оглянись во гневе».
— Верно, верно, казалось бы, удобнее всего обратиться за помощью. Да только я не знал, что мне нужно вспомнить, и даже порой боялся, что мое прошлое может оказаться ужасным, может, я тоже совершил некое преступление и намеренно забыл о нем. С того летнего вечера, когда я потерял работоспособность, меня охватило горестное сознание этой утраты и страстное желание отмщения. Меня буквально пожирала ненависть.
— Да… Понимаю… Как странно… Буддисты говорят, что просветление приходит внезапно, подобно удару…
— Дорогой мой, я никогда и близко не подходил к просветлению, я всего лишь вступил на путь буддизма! Определенно одно, удар Лукаса погасил во мне тусклый лучик внутреннего света. Вот что я подразумевал под забвением Бога.
— Первый удар погасил его в вас… а второй удар вновь зажег. Вчера вечером вас сразило наповал, вас сразил сошедший с небес ангельский свет, вы обрели душу ангела… Я видел, как вы вдруг стали невероятно высоким, видел, как ваша духовная сущность…
Питер
— Как пылко вы выражаетесь. Если там и присутствовал ангел, то его роль играл Лукас.
— Лукас?
— Ангел является божественным посланником, то есть своего рода посредником, средством или орудием, порой невольным орудием.
— Значит, мы правильно поступили, повторив это все еще раз… Питер, Питер, а вы помните, как в том пабе, в «Замке», когда мы впервые разговаривали, я сказал вам, как мне хотелось бы, чтобы вы вошли в мою жизнь, вошли в мою душу, подобно окрыленному ангелу? О, позвольте мне теперь быть с вами! Я просил о высшем знаке, и вы дали мне его. Позвольте мне стать вашим пациентом, вашим слугой, исцелите меня…
— Замолчите, прошу вас, замолчите! Я сам нуждаюсь в исцелении. Конечно, наши судьбы теперь связаны, но обо всем этом мы потолкуем позже. Я сказал, что нужно предпринять кое-какие срочные действия, и тут мне требуется ваша помощь.
— Я готов на все, что угодно.
— Послушайте. Во-первых, я должен помириться с Лукасом. Я уже говорил раньше о том, что эта странная встреча — наше второе событие — благотворно повлияла на мою память. И вскоре, как я надеюсь, за этим последует другое благотворное событие — наше примирение.
— Вы подразумеваете, что утратили ненависть к Лукасу и больше не намерены мстить?
— Да, все это осталось в прошлом. Все эти жуткие призраки рассеялись, когда над ними просиял свет. Теперь я хочу лишь мирного завершения. Послушайте. Сегодня я отправлю письмо Лукасу, сообщив ему об этой перемене… метаморфозе… и предложу ему встретиться.
— А чем я могу сегодня помочь… можно мне остаться здесь с вами?
— Сегодня вы можете спокойно отдыхать. Только, полагаю, вам стоит пока хранить молчание. А завтра…
— Завтра…
— Вы расскажете Клементу о том, что произошло. И… также…
— Также?..
— Тем дамам…
— Клифтонским дамам.
— Да, я хочу, чтобы вы рассказали им тоже. Расскажите все Луизе, расскажите Алетии. То есть расскажите им, что мне удалось восстановить память. Но… по-моему… не следует описывать им вчерашний вечер. Это может огорчить их.
Вечером следующего дня Беллами предстал в Клифтоне перед компанией ошеломленных слушателей. Встреча состоялась в комнате Сефтон, чтобы запертый наверху Анакс не услышал голоса Беллами. Возможно, в кухне было бы просторнее, но кухонная дверь служила очень слабой звуковой преградой, можно сказать, ее практически не существовало. Поэтому всем пришлось втиснуться в маленькую комнату. Складной стол вместе с кучей книг временно вынесли в прихожую. Беллами устроился на стуле возле стоявшего у окна книжного шкафа. Луиза заняла другой стул, на кровати разместились Клемент, Алеф и Сефтон, а Мой и Харви расположились на полу. Утром Беллами отправился прямиком на квартиру Клемента, где они долго разговаривали и пришли к мысли, что Клементу тоже стоит присутствовать в Клифтоне при разговоре с дамами.
Сдернув с носа свои круглые очечки, Беллами помахивал ими, точно импровизированной указкой. В одежде он остался верен черно-белой гамме. Его черный пиджак приобрел уже зеленовато-коричневый оттенок старой бронзы. Поиски чистой рубашки не увенчались успехом. Во время рассказа его большая круглая голова вертелась в разные стороны, а дружелюбный взгляд светло-карих глаз останавливался поочередно на каждом слушателе. Произнесенная им речь (как позже заметила Сефтон) больше напоминала поучение, чем откровение, — казалось, что сам он познал все это давным-давно. Потом наступило время вопросов.