Зеркала
Шрифт:
Ворчун наклонился, опершись на стол, и пристально поглядел ему в глаза.
— Тебе следует поостеречься, Один Эвиньонский, — тихо сказал он, — ты слишком долго общался с Черным герцогом…
— Ты меня в чем-то обвиняешь? — прохрипел Инвари.
— Нет. Но отныне ты связан с людьми, которыми я дорожу. А я ничего не знаю о тебе, кроме того, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Я не знаю тебя, истинных целей твоего пребывания здесь, я не знаю, почему ты делаешь то, что делаешь, даже рискуя собой! И это тревожит меня. Еще более меня тревожит то, что мои люди уже доверяют тебе! — он кивнул на Шери. — Я вижу это…
— Мне все равно! —
Ворчун не спускал с него глаз, надеясь уловить хотя бы тень фальши. Но видел только молодое и измученное лицо.
— Я приехал издалека. Оттуда, где люди знают, что такое смех. На улицах вашей «славной Ильританы» я не увидел улыбок. Зато всласть наслушался хохота вашего правителя. Он скармливает людей той твари, что вызывает во дворце, как собирался скормить Ангели. Да и с королевской династией не все чисто, не так ли?
Ворчун с изумлением слушал его.
— Я слышал, как люди шепчутся на улицах об этом, но никто не пытается выяснить, что же на самом деле случилось с наследником престола. Пока люди судачили, новый король взошел на трон — Адамант I! И да спасут Боги вашу страну теперь! Я боюсь наступления завтрашнего утра! Я боюсь за жителей этого города, за их детей, сладко спящих в теплых постелях… — Инвари прижал руку к ране на груди. — Может быть, ты прав, Ночной король, и часть этого зла осталась во мне, и жжет здесь, но я не очищусь от него, пока не докопаюсь до истины! Пока не найду хоть каких-нибудь следов Рэя, пока не верну благословение Богов на вашу землю…
Ворчун выпрямился. Изумление не покидало его лица.
— Чужак, узнавший так много о нашей несчастной стране, что тебе в ней? Кто ты на самом деле?
Инвари провел рукой по глазам. Он очень устал.
— Я — Один Эвиньонский, странник Ордена дэльфов. И я здесь, потому, что так суждено Богами.
Ворчун медленно пошел прочь, но на пороге обернулся.
— Нету у меня доверия к тебе, монах! — сказал он, — Но если то, что ты сказал — правда, я помогу тебе, а там пусть Боги судят тебя! Только… не кружи голову Гэти — она будет несчастлива с тобой!
И с этими словами он скрылся.
Инвари тяжело поднялся. Рана на груди немилосердно саднила.
— Пошли, дэльф, — будто издалека донесся до него голос Шери. — Нас ждут.
— Куда мы направимся?
— Куда же еще? — осклабился Шторм. — В Чащу, конечно! Веселое местечко, закуси тобою мышь!
Ангели, все еще сидящая на его плече с кружкой в руках, внимательно смотрела на Инвари. Он сделал усилие, чтобы улыбнуться. Девочка сморщилась — почувствовала фальшь, и отвернулась.
«В Чащу, так в Чащу!» — подумал Инвари, следуя за своими спутниками.
Мир потерял краски.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
Часть вторая
Подмастерье и лесное братство
Белые одежды — и его, и братьев — давно превратились в лохмотья. Утери поначалу различал их белизну в темноте, но со временем, от грязи, крови и нечистот, она потускнела и вовсе исчезла. Тогда, наконец, их поглотила тьма. Только благодаря еще теплившемуся Свету веры, Утери был жив и сохранил рассудок. Многих его братьев тьма поглотила еще при жизни. Прежде чем саму жизнь.
Пятьдесят Белых братьев. Пятьдесят огней, отказавшихся преклониться перед мраком. За это мрак поглощал их одного за другим. Настал день,
Нотэри учил без презрения и брезгливости относиться к нищим, больным и увечным. Облегчать духовные и физические страдания. Беспрекословно выполнять самую тяжелую и грязную общественную работу. Женская община Светлой богини в Ильритане была гораздо больше мужской — несколько сот человек. Но в городских богадельнях, приютах и могильниках основная доля работы приходилась на мужчин. И они были горды тем, что защищали женщин от ужасных, разрывающих сердце зрелищ, заразных болезней, непосильного труда. Утери с гордостью вспоминал, каким уважением пользовался Нотэри у светлых сестер. За отзывчивое сердце, за полное отсутствие гордыни и высокомерия, вообще-то присущее верховному духовенству, за житейскую мудрость и нравственную чистоту. Он всегда и во всем старался походить на своего учителя.
Нотэри был необыкновенно сильным целителем. Сейчас жизненная сила медленно покидала его, истекала каплями крови, сочащимися из израненных тел — он делился Тайной с братьями, чтобы облегчить их физические и душевные страдания. В подземелье Адаманта, где даже воздух был насыщен темным колдовством, кровь не сворачивалась, и раны не затягивались, а гнили. В одну долгую темную ночь слились все ночи и дни. Ее расцвечивали временами сполохи пламени со злых, как красные глаза, факелов, которые несли рыцари, затянутые в черные доспехи. По приставной лестнице они спускались в яму, подхватывали, как груду тряпья, чье-нибудь тело, и уносили наверх. Все происходило в сосредоточенном молчании, в котором Утери явственно ощущал постороннее насмешливое присутствие. От этого ощущения у него волосы вставали дыбом и накатывали волны тошнотворного ужаса. Тогда ослабевшей рукой он хватался за серебряный цветок, висевший на ремешке под лохмотьями, и до боли сжимал ладонь. Семилистник врезался в кожу. В этой темноте символ Иибус не светился, как обычно.
Мертвых не возвращали. Еще живых просто скидывали обратно. Не раз и не два тело падало на кого-то из лежащих внизу. Ощупывая в кромешной тьме чуткими пальцами целителя раны брата, Утери удивлялся, как разнообразна человеческая изощренность в причинении мучений себе подобным! Он проводил осмотр и говорил Нотэри, куда направить Тайну для поддержания жизни и облегчения страданий. Если бы Нотэри диагностировал сам — терял бы сил вдвое больше.
Пока тех, до кого дошла очередь, забирали наверх единожды. Только Нотэри уводили уже пять раз. И каждый раз возвращали безжизненным телом. По крайней мере на ощупь — а только так они могли диагностировать в темноте — братья не находили на теле следов ран. Чего палачи хотели от него? И что это были за пытки, если после, чтобы не дать погаснуть искре жизни, едва теплившейся в теле Нотэри, требовалась Тайна всех братьев?