Зеркала
Шрифт:
Обладание Искусством и Сталью давало многое, если не все. Обладание Силой давало ВСЕ. Инвари никогда не стремился к власти, как некоторые его честолюбивые братья. Не стремился он и постигнуть тайны мироздания — что тоже являлось одним из видов честолюбия — как другие. Однако, оказавшись в Академии с младенчества, он впитал ее атмосферу, как губка. Ее существование стало его существованием, ее законы — законами его жизни, и потому Закон Испытаний казался ему доселе таким же естественным, как белоглазость Мастеров. А невыполнение его — таким же странным, как и то, что у жителей Ветры, как и у него самого, радужки глаз были карими,
Каждый глоток воздуха давался ему с неимоверным трудом. Он бы заплакал, если бы знал, что такое слезы!
Долго, очень долго просидел он неподвижно на берегу, под мирное журчание воды. Вода несла мимо листья, палочки и другой лесной мусор, длинные узкие плети побуревших к зиме водорослей колыхались, извиваясь по дну, словно пытались догнать течение. Следя за тщетой их завораживающего движения, он, наконец, заставил себя дышать ровнее и успокоиться. В конце концов, смерти, встреченные им на пути и столь больно ранившие — Ворона, и теперь вот этого юного следопыта, повысят цену тому, что он получит, став Мастером. Тогда и только тогда, когда он не будет ограничен ничем, а власть его станет бесконечной, он сможет помочь всем, кто будет в нем нуждаться!
Он умылся холодной водой, избегая смотреть в глаза своему отражению. «Мы делаем ошибки, чтобы расплачиваться за них!» — говорил Учитель. Он, Инвари, выплатит все долги потом, когда пройдет ступени Испытаний. Лес рубят — щепки летят.
Простучал быстрый топоток, и белокурое создание обвило его шею маленькими руками. Ангели, повиснув на нем сзади, пыталась заглянуть ему в лицо.
— Ты грустишь? — в голосе ее прозвучали требовательные нотки.
Он невольно улыбнулся, подумав, каким милым маленьким тираном она, в сущности, оказалась.
— Да.
— Разве добрые волшебники могут грустить?
— Гораздо больше злых…
Инвари вытащил ее из-за спины и усадил рядом на край плаща.
— Неправда, — заявила она, — злые должны грустить чаще!
— Почему? — удивился Инвари.
— Они же творят зло! От этого им должно быть грустно. Они видят все плохое, думают о плохом, и поэтому сами плохие, и им плохо, и они грустят… Правильно?
Инвари молча разглядывал ее. Она была совершенно серьезна, облечена, словно в белую ризу, облаком чисто вымытых и тщательно расчесанных локонов. Инвари обнял ее, зарываясь в них лицом. Они пахли молоком, теплом дома, которого он никогда не знал, утренней свежестью молодых летних лугов и еще чем-то, от чего тоскливо сжималось сердце. Она доверчиво приникла к нему и подняла свои обычно лукавые глазенки. Но сейчас они были печальны.
— Мне кажется, — сказала она, — ты совсем один…
Он вздрогнул. Неужели она почувствовала одиночество, ставшее его попутчиком с того момента, как он переступил Последний порог? Одиночество чужака. Неужели она «услышала» его даже сквозь обычную броню спокойствия и невозмутимости?
— Ну что ты! — ласково произнес он, — Сейчас ты со мной…
— Я с тобой чуть-чуть! — не сдавалась она. — А весь ты где-то далеко, но…, - она нахмурилась, — я пока не вижу — где? Или с кем?
— Как ты сказала? — изумился Инвари. — Не видишь?
— Да, —
Она вывернулась, подхватила веточку и, усердно тыкая землю, нанесла на нее шесть точек — четыре ромбом и две позади левого острого угла.
— Вот так…
Из-за зарослей раздался мощный голос Шери.
— Меня зовет брат!
Ангели улыбнулась и, сражая прутиком заросли папоротника, убежала прочь.
Инвари тоже подобрал веточку. Поколебавшись, соединил все звездочки одной линией. Затем с тоской поднял глаза к небу — он еще слабо светился в самой темной части небосвода — им самим придуманный себе талисман. Маленькое нежное созвездие Морской Девы. Он глядел на нее до тех пор, пока небо не посветлело и созвездие не исчезло, словно его никогда и не было. Затем опустил голову на руки. Уверенность снова оставила его. И как это было больно!..
— Пойдем, прогуляемся по лагерю, — тормошил его Шери. — Ты себя не жалеешь, не ешь вот ничего, зря Гэти готовит, что ли? Я бы за счастье почел такое внимание, а ты…
Инвари поднял на него воспаленные глаза. Пятые сутки он не спал и почти не ел, день и ночь выхаживая последних двух оставшихся в живых следопытов. Третий скончался накануне от заражения крови — усилия Афа и Грозы не спасли и его. Кроме того, Инвари взялся выполнять самую грязную и тяжелую работу в лазарете и исполнял ее с каким-то мрачным остервенением, словно наказывая себя. Свою кучу лапника он перенес под стены сруба и спал на улице, укрываясь только своим плащом и отказываясь принимать приглашения Шери или Гэти перебраться к их кострам. Девушка продолжала дуться на него, но исправно приносила еду и ужасно расстраивалась, видя, как он худеет, бледнеет и ежеминутно изводит себя мрачными мыслями.
Работавшая бок о бок с ним Гроза ни слова не сказала ему в эти дни, стараясь вообще не замечать. Ведьма будто бы безмолвно признала его вину — так, во всяком случае, ему казалось — но не сочла его усилия достаточными и не сделала ни единой попытки помочь. Впрочем, уж в этом-то он не нуждался! Неприязнь между ними, возникшая с первого момента встречи, усилилась, и такие молнии антипатии беззвучно вспарывали воздух, что Аф только качал рогатой головой.
— Идите с ним, Один! — тоном, не терпящим возражений, заявил флавин из дальнего угла лазарета — слух у него был воистину звериный. — Вам, и, правда, пора развеяться. Вы ведь любите лошадей? Так почему бы вам, Шери, не показать ему наш табун?
— Да, пойдем! — оживился Шери. — Гэри обещал тебе коня — вот и выберешь…
Инвари молча кивнул, снял с крюка на стене перевязь со шпагой, и вышел наружу.
День обещал быть чудесным. Ранней осенью порой выдаются такие деньки — с пронзительно голубым небом, ярко желтеющими листьями, кое-где еще зеленой травой. Зрительный мир сужается до трех основных цветов и сотен их полутонов и оттенков и кажется ясным и простым, как детство, и мудрым, как старость. В такие дни хочется геройствовать, дышится этим воздухом легко, и если ты плачешь, то горше этого ничего уже не бывает, но если смеешься — Боги смеются вместе с тобой.