Зеркала

Ермакова Мария Александровна

— А винца бы неплохо! — протянул Шторм, поворачивая жаркое.

— Пообедаешь с нами, отец? — спросил Инвари. — Небось, надоело есть в одиночку?

— Пойдем-ка со мной! — решился отшельник. — Не тебе говорю! — рявкнул он на Шторма, который с готовностью поднялся. — Ты меня прибьешь и глазом не моргнешь. Пойдем, юноша, есть у меня кое-какой запасец. Поможешь донести. Стар я уже. Оружие здесь оставь.

Шторм только криво усмехнулся.

— А золота нету! — хихикнул он.

Отшельник

злобно на него покосился, но промолчал.

— Ты не попытаешься нас поодиночке прикончить? — спросил Инвари, бок о бок идя с ним к холму. — Честность за честность.

Отшельник остановился.

— Назови мне имя флавина, которого вы здесь якобы поджидаете? — заявил он. — И все будет по-честному — вино за обед.

— Аф, — Инвари чуть помедлил с ответом, но потом решил, что никакого секрета в имени флавина нет.

Отшельник молча его разглядывал. Потом, ни слова не говоря, двинулся вперед.

* * *

Инвари пришлось наклониться, чтобы влезть в пещеру. Там было темно и сыро. Несколько самодельных факелов, воткнутых в трещины стен и дававших больше вони, чем света, едва освещали тесные проходы.

— Иди за мной, — буркнул отшельник.

Инвари внимательно оглядывался. Ладонь привычно искала эфес шпаги. Вдруг, в конце одного из коридоров, он увидел яркий свет. Такой не мог дать очаг или факел. Это был дневной свет, но они находились в самом центре холма, над головой ощущалась толща камня. Что это?

Отшельник грубо дернул его за руку.

— Не отставай. Потеряешься, не буду тебя искать!

Он втолкнул Инвари в низенькую пещерку. Она была бы совсем крошечной, если бы не выкопанный вглубь и тщательно утрамбованный пол. Свет едва падал из коридора. На полу валялись циновка, кувшин и кружка. А вдоль стен, поставленные друг на друга, лежали потемневшие от времени бочонки, тускло поблескивая медными ободами.

— Ничего себе! — ахнул Инвари. — Ротманские бочонки! Да это вино дороже золота!

Отшельник скакнул к бочонкам, словно собираясь закрыть их собственным телом.

— Ты ничего не видел! — рявкнул он. — И лысому не говори. Не привел бы тебя сюда, если бы ты Афа не помянул. И лицо у тебя честное. Вот этот бери — он початый уже.

— Откуда такое богатство? — поинтересовался Инвари, взваливая бочонок на плечо.

Он отчего-то не боялся, что старик воспользуется случаем и попробует его убить, тем более, что здесь они были на его территории.

— Восточнее скит был, — пояснил отшельник, указывая обратный путь, — да лет пять назад последний монах умер от болотной лихорадки. Братия жили не бедно. Однажды наведался туда — поискать чего полезного — как при них все лежало. Почти непорченое. Я из их кладовых долго кормился. А этих, родимых, по одному сюда перетащил.

Тут для них самое место. Моложе был… Теперь вот и одного поднять не могу. Здесь и вкушаю. Не отходя, так сказать… Но ты…

— Ничего ему не скажу, — продолжил Инвари. — Но и он не дурак. Ты скажи, что, мол, единственный. Вряд ли ему в голову придет, что у тебя целый склад.

И снова он увидел этот свет — не то дневной, не то сумеречный, но никак не похожий на свет огня, запертого в каменном мешке.

Старик вывел его наружу, а сам замешкался, но вскоре появился. Они вернулись к костру.

— Ну, ты, старикан, даешь! — восхитился Шторм.

— Пять лет людей не видел, — пояснил тот. — Он у меня единственная радость был. Ну да ладно. Отметим!

Шторм подозрительно глянул на Инвари. Тот только плечами пожал.

Вино, которое из уважения к возрасту, пить полагалось малыми чарками, черпали ковшом и пускали по кругу.

Старик, разомлевший от запаха дичи и горячего бульона, расслабился, перестал поминутно зыркать на Шторма и проверять уровень вина в бочонке. Его нос радостно алел на порозовевшем лице. Похоже, он, и правда, соскучился по людям.

Под вечер похолодало сильнее. Инвари все ждал, когда отшельнику надоест трапезничать под открытым небом, и он пригласит их в пещеры, но тот с удовольствием поглощал пищу, запивая драгоценным вином, на свежем воздухе. Они не разговаривали. Старик о мире не спрашивал. А Инвари и Шторм просто наслаждались горячей едой и долгожданным отдыхом.

К удивлению своему Инвари захмелел. Такого с ним никогда не случалось.

Шторм, отяжелевший от еды, раскинул на земле свою овчину, улегся и принялся подшучивать над отшельником. Какие, мол, срамные мысли тебя, дед, в одиночестве одолевают? Часто ли? — Не до срамных мыслей, отвечал тот, я истину ищу. — Знаем мы, где твоя истина — у девок под подолом! — А ты, лысый, больше нигде и не искал, наверное? Неспособен потому что. — Почему это неспособен? Я — добрый человек, а истины, получается, недостоин! Где же правда? — Какой же ты добрый человек? Ты в зеркало на себя-то смотрел? — Да раскаялся я! Закуси тобою мышь, раскаялся! — Раскаялся, как же! А правда твоя на острие меча, а скорее — на перышке разбойничьем…

Так, беззлобно, впрочем, они переругивались, а Инвари, подложив спину седло, смотрел в не по-осеннему низкое небо, и ждал подходящего момента. Когда ковш в очередной раз оказался у него, он сыпанул туда давно зажатый в ладони порошок. Еще пара кругов — Инвари лишь делал вид, что пьет — и собеседники начали зевать. Отшельник сам не заметил, как, совсем расслабившись, уснул, скрючившись у костра. Шторм тоже зевал.

— Спекся дед-то, — сказал он Инвари. — И я чего-то устал…