Зеркала
Шрифт:
— Стой! — негромко велел Тимыч. — Посвети налево. И немного назад.
Глазастый… Сторож сначала не понял, что такое видит. Пришлось подойти ближе и осветить стену, чтобы разглядеть. Простыня. Оттянули край — за ним зеркало. Чуть дальше оказалось ещё одно — и тоже закрытое. Рыжий растерянно пустил луч фонаря по всем стенам — ещё одна простыня… Что за?.. Перед глазами сразу похороны…
— Рыжий, — снова скомандовал Тимыч, — свети на пол.
Сторож машинально подчинился приказу. Под каждым из закрытых зеркал словно лужица натекла. Тимыч
— Вот они, твои десять минут. Она не сумку ставила, а зеркала занавешивала. Ладно, это мы с тобой поняли. Идём на выход в сад.
Здесь, в саду, тоже пришлось использовать фонарь: стемнело откровенно по-ночному, хотя наручные часы показывали пятый час. Даже снег, туго скрипящий под ногами, не отсвечивал. Да и что ему отсвечивать? Тучи скрылись в густой пелене быстро и тяжело падающего мохнатого снега. Следов уже не осталось — замело. Рыжему пришлось поднапрячься, чтобы визуально представить место, где дура-баба села на скамью, и повести туда своего спасителя — и её тоже! — понадеялся он.
Чуть мимо не прошли. Дура сидела уже не сверху, а на самой скамье, боком прижимаясь к спинке, чтобы не упасть. Сидела, обняв колени и ткнувшись в них лицом. Даже капюшон откинула, и волосы, полузамёрзшие, в снегу, свалялись в космы, рассыпанные по спине. Снегом её закидало так, что, не будь уверен Рыжий, что она должна быть в этом месте, наверняка бы прошли мимо небольшого снежного холма…
Тимыч, будто так и надо, за обындевевшие волосы спокойно приподнял голову женщины и сунул пальцы ей под ворот, прижав к шее и прислушиваясь. Кивнул — и Рыжий успокоился: жива!
В отворотах куртки слишком ярко забелел лист бумаги. Рыжий посветил сначала на женщину: спокойное и даже безмятежное лицо скуласто; то ли тонкое, то ли худое, но ничего так — не очень страшненькая. На первый взгляд — не старше тридцати. Потом сторож встал сбоку от Тимыча и перенаправил луч фонаря. Чётким почерком: «Ухожу сама — в здравом уме и твёрдой памяти. В моём самоубийстве прошу никого не винить».
— Ни за что не поверю, чтобы та ей заранее похороны устроила, — спокойно сказал Тимыч и, смяв листок, спрятал его в карман.
Сторож с диким изумлением взглянул на него. Спустя секунды дошло: он имеет в виду занавешенные зеркала.
— Ну, чего стоишь? — тем временем недовольно обратился к нему Тимыч. — Дай фонарь. Бери её и идём к машине.
— А разве не здесь?… — начал было Рыжий.
— Если оставлять её здесь, в этом доме, одну, какого чёрта ты меня вообще вызвал?! — рявкнул Тимыч. — Живая — везём ко мне, пока эта дура снова не!.. Быстро!
Сторож стиснул зубы, повинуясь сопляку, который, в общем-то, был прав, и послушно принялся за исполнение приказа.
1
Кира очнулась не сразу. Сознание возвращалось медленно, на ощущениях. Сначала — тепло. Потом — уют жаркого постельного белья. А ещё — какой-то странный запах от собственного, почему-то слишком горячего тела. Запах знакомый и связанный
— Чё, опять замёрзла? — совсем рядом спросил мужской голос, заметной издёвкой в интонациях сразу угомонивший её дрожь. — Хочешь чаю?
В следующий момент практическая реальность ворвалась пониманием, что на ней ничего нет! Ну, кроме нижнего белья…
От неожиданного открытия она была начала вставать, привычно и крепко зажмурившись. Одеяло немедленно поползло с груди, кем-то сбоку сильно придавленное. Кира зашипела от неловкости и потянула его на себя. Человек, до сих пор нагло сидевший на постели, привстал, отпуская застрявшее одеяло, и недовольно сказал:
— Лежи, дура! Семеро по лавкам, что ли, ждут? И можешь не закрываться так старательно. Всё, что надо, я уже разглядел. — И добавил с ухмылкой: — И полапал тоже!
Она снова промолчала — даже на такую наглость. Поняла, что он имел в виду, узнав наконец запах противовоспалительной мази, которой её растёрли. Хотя сердце вздрогнуло: значит, видел всё?.. Легла снова, натянув одеяло до подбородка. Очень хотелось открыть глаза. Откашлялась, чтобы не хрипеть при разговоре, и тихо спросила:
— Здесь, в этой комнате, есть зеркала?
— Есть одно — завесил, — не удивляясь вопросу, ответил неизвестный. И не спросил, почему она спрашивает о таком. Как и не сказал, почему завесил.
Неужели она снова попалась?.. Кира опасливо открыла глаза, всё-таки натянула одеяло на себя и села, подоткнув подушку за спину стоймя. Неизвестный — худощавый парень, с резкими чертами лица, со ртом, выражающим отчётливое презрение, — брезгливо оглядел её и снова присел на кровать, ближе к ногам.
— И какого чёрта ты это сделала? Несчастные любови замучили?
Она поняла, что он специально сказал про любовь во множественном числе. Кажется, ему нравится, когда можно лишний раз сказать гадость. И, кажется, он не тот, кого бы ей следовало бояться. С ним можно говорить, будучи собой… Вспомнив вопрос, Кира вздёрнула кончик верхней губы, чуть не злобно ощерившись. Снова легла, вжимаясь плечами в ещё горячую подушку и глядя в потолок.
— Любови… Тоже мне — причина… Может, мне любопытно, что там, за гранью?
— Ну и что? — резко нагнувшись над ней — с упором руками по обе стороны от её головы, спросил парень. Он нагнулся так близко, что она разглядела обветренную кожу на его лице, тёмную щетину и заметные мешки под глазами. — Насмотрелась?
— А тебе какое дело? — враждебно спросила Кира, глядя в пронзительные голубые глаза прямо перед нею. — Может, и насмотрелась! Где я?
Он, оттолкнувшись руками от кровати — её голова от отдачи подпрыгнула на подушке; стремительно встал с постели — кажется, он вообще любитель резкого и быстрого движения, и спокойно сказал: