Жалитвослов
Шрифт:
— Как видите, они ночные. Я собираю только ночниц, Пераль. Это моя прихоть. Но взгляните еще — разве они не прекрасны?
— Они изумительны, ваша светлость, — отвечал Пераль.
— Я собираю их в городах, — продолжал голос. — Это особые бабочки, совсем особые. Они поступают ко мне во множестве, а я отбираю лучших. Только самых лучших, вы понимаете меня, Пераль?
— Разумеется, ваша светлость.
— Но прежде я отбираю города, Пераль. Не в каждом городе водятся такие бабочки. Они обитают, как ни странно, только в тех городах, которые рассердили
— Да, ваша светлость.
— Итак, это сбор, а не лов, Пераль. Сбор, а не лов. Вы меня понимаете?
— О да, ваша светлость.
— Итак, кем же вы не будете, Пераль?
— Ловцом, ваша светлость.
Он помнил, как, выйдя от князя, вознегодовал на себя за то, что так легко отказался называться ловцом. В его роду все были ловцы, подстерегатели. Боже, какая нелепость!.. Сбор, а не лов. Бабочки с аккуратно расправленными крылышками, точно распятые, с булавкой в груди. Для чего ты их оставил?.. И вот совершилось…
В дурном настроении прибыл он к бургомистру, велел доложить — явился кавалер Пераль. Двери перед ним распахнулись. Посреди комнаты в явном замешательстве стоял бургомистр Де Сипт, осанистый, в расшитом камзоле и огромном пудреном парике. На лице его выделялись две глубокие морщины, пролегшие от носа к уголкам рта и придающие его лицу выражение горького недоумения. Пераль без поклона быстро подошел к нему и протянул бумагу. То была княжеская грамота, и Де Сипт так и впился в нее глазами. С каждым прочитанным словом две морщины все глубже врезались в его лицо, так что под конец чтения казалось, что они едва не налились кровью.
— Итак, чем же мы прогневили его светлость? — тихо спросил он наконец, возвращая Пералю грамоту. — Тем ли, что исправно платим налоги? — Голос его начал крепнуть. — Или тем, что регулярно снабжаем его двор женщинами, отдавая ему самых красивых женщин города? Этим ли?
— Вы, право, забываетесь, — заметил Пераль.
— …Или тем, что вот уже два года на город наложен интердикт? Младенцев не крестят, покойников не отпевают. Это ему в гнев? Мы во всем склоняемся перед ним, князем нашим, даже в том, что не просим святого отца снять с города интердикт, который был наложен не за наши грехи! А он, наш князь, в отместку затеял… этот подушный сбор!
Такая острота показалась Пералю удачной, он позволил себе улыбнуться.
— Вы немного перегибаете палку, милейший Де Сипт, — произнес он.
— Именно, палку! — перебил бургомистр. — Но если бы вы при вас была шпага, что больше приличествует вам по званию, кавалер, я перегнул бы вашу шпагу!..
— Палка, в противоположность шпаге, придает мне уверенности, — сказал Пераль. — Ведь я сборщик… — Он быстро глянул, не смеется ли бургомистр.
— Мне известно, в чем мы провинились, — сказал тот. — Но он пришел сюда сам, пешком, явился ниоткуда и собрал народ на площади. Он рассказал им про птиц, про мотыльков, про пчел полевых. Он говорил про то, как не быть в подчинении. Город
Тот вздрогнул от внезапной схожести.
— Как его зовут? — спросил он.
— Его зовут брат Одо, — ответил бургомистр, с жалостью глядя на Пераля. Тот как бы в нерешительности подступил к нему.
— Дайте мне ее! — попросил он, протягивая руку.
— Неужели вы думаете, — громко, точно провозглашая, произнес Де Сипт, — что служение на пользу государства пошло на пользу мне самому? И что я оставался бы бургомистром этого города в течение шестнадцати лет, если бы имел то, что вы у меня просите?
— Как вы посмели ее отдать кому-то другому! — возмутился Пераль. — Не забывайте, кому вы служите, Де Сипт!
— Однажды, — сказал бургомистр, — цех меховщиков пригласил меня на празднование дня их святого патрона. И, признаться, они славно уделали меня, добрые меховщики. Я очнулся посреди ночи у ведра. Меня, Пераль, рвало, извините за прямоту, но вы ведь знаете, сам я из народа, люблю простое, крепкое словцо. Да, я, кажется, выблевал то, чего вы так жаждете. Уж я искал ее, искал, шарил по дну ведра рукой…
Пераль непроизвольно поморщился. Бургомистр засмеялся. Смех у него был здоровый, народный.
К себе Пераль вернулся уже затемно, миновав первую стражу. Свою треуголку он нес в руках. Сейчас она была доверху полна яиц, он насобирал их на обратном пути. Кое-как взойдя по лестнице, он добрался до кровати, осторожно положил треуголку на постель и затеплил свечу. При свете стал он разбирать добытое. Яйца были мелкие, сорные, некоторые совсем несвежие — случались ему по пути отчего-то все лавочники да подмастерья, многие в подпитии. Правда, попалось и большое воронье яйцо, матово-белое, он стал его рассматривать…
— Мессере! — пискнул кто-то в углу.
Пераль вскочил, поднял свечу повыше и обнаружил в углу мальчишку лет десяти.
— Что ты здесь делаешь? — спросил Пераль, разглядывая его. Мальчишка показался ему знакомым.
Мальчик в ответ только испуганно замигал.
— Как тебя зовут?
— Антонин, — с запинкой произнес мальчик.
— Почему ты назвал меня мессером?
Мальчишка потупился.
— Ведь вы иноземец, — едва слышно проговорил он.
— Ну хорошо, — улыбнулся Пераль. — Что ты делал в моей комнате? Только не говори, что дверь была отперта. Ты ведь в окно влез?
Мальчишка виновато кивнул.
— Я ждал вас, — прошептал он.
— Меня? Зачем?
— Мессере! — неожиданно громко сказал Антонин. — Отдайте мне то, что вы отняли у моего отца!
Пераль нахмурился.
— А кто твой отец?
— Он хозяин этого двора, — отвечал Антонин. — Отдайте мне это, добрый мессер!
— А ты знаешь, что это такое? — спросил Пераль, подходя ближе.
Антонин с жаром закивал.
— Это надо вручить Господу Богу. Я помню, священник говорил, давно…