Жалитвослов
Шрифт:
— От порезов помогает, — отвечает Валентина Андревна на его молчаливый вопрос. — Здесь все ее собирают. Говорят, даже скоро за границу начнем продавать. — Детей, — тут же отвечает она на другой его молчаливый вопрос. — Дети бегают по лесу да режутся. А иногда колются о сучья. Тогда их ранки мы обрабатываем паутинкою. А недавно, — продолжает Валентина Андревна, не прерывая своих монотонных, но очень ловких движений, — один мальчик сильно обварился. Играл в котельной и нечаянно угодил в чан с кипятком. — Она останавливается и выразительно смотрит на него. — Ну да, — соглашается в ответ на еще один молчаливый
У Егупова много вопросов, но он решает подождать с ними, пока не придут на место. Постепенно тропинка оборачивается неширокой лесной дорогой со следами тележных колес. Будто обрадовавшись такому неожиданному подарку, дорога немного играет и водит их петлистыми извивами, а потом, точно заскучав, выкидывает в виду черных, украшенных безликими статуями ворот, за которыми виден большой парк. Постамент одной из статуй украшает дощечка: «Особый среднеобразовательный специализированный приют № 6.» Над воротами висит другая дощечка, видом посолиднее. «Специализированный интернат для особых детей», — гласит надпись на ней.
Валентина Андревна становится так, чтобы видеть лицо инспектора. Что он там ей ни говори, а он все-таки инспектор. Что она, психологов не видела? И даже если он говорит, что психолог, то при взгляде на их таблички все равно проявит себя инспектором. Ведь это она придумывала эти таблички и сама их приколачивала там, где они сейчас. Еще на прошлых проверках она заметила, как действуют они на министерских людей. Так действуют, что те сразу требуют их переделать, а уж почему так, ей было невдомек. Она в курсе, что их интернат в министерстве называют иначе, но как, она не помнит. Да и не интересно ей это. Просто, если начнет кричать да требовать переделки, значит, инспектор. Если нет — значит, стойкий. Катаньем будем его.
Егупову не терпится видеть детей. До этого он был всего в двух интернатах. Но то были не особые заведения, как этот, — обычные приюты. Этот особый, и у Егупова холодок пробегает по коже от особого же чувства, что здесь он найдет то, что ищет.
— А где дети? — спрашивает Егупов, пока они идут по дорожкам парка. Вокруг стоят огромные безлистые деревья, а между ними стоит тишина.
— Дети в лесу, — отвечает Валентина Андревна. Он невольно оглядывается, и она быстро взглядывает на него. — Они должны вот-вот возвратиться, — добавляет Валентина Андревна. — Пасутся, — отвечает на его молчаливый вопрос. — Вам в министерстве должны были сказать. Пищеблок наш давно закрыт. Мы выпасаем детей в лесу: там есть грибы, ягоды, мох съедобный. — Съедобный, съедобный, — заверяет она его в ответ на его нахмурившиеся брови. — Даже за границу хотят его отправлять, потому как такого у них там нет.
Про интернат Егупову в министерстве говорили. Теперь он его видит воочию. Здание, к которому они приблизились, тоще и желто, как ведомственный формуляр. Оно будто пряталось до времени за стволом одного из огромных деревьев парка, а сейчас выступило из-за него и заглядывает в глаза Егупову с тем выражением голодной укоризны, с каким ветхие здания смотрят на реставраторов, сворачивающих свои леса по причине нехватки бюджета. Еще Егупову, для которого все на этом свете имеет свое выражение, кажется,
— А вот и наши дети, — говорит за его спиной ровный мягкий голос Валентины Андревны.
Дети возвращаются из лесу.
— Они выглядят счастливыми, — снова за его спиной ее голос.
Бегут к интернату, звонко перекрикиваясь, ничего нельзя разобрать из их слов.
— Они вам понравятся, — в ее голосе ни капли сомнения.
Первые уже достигли ее, запрыгали вокруг, следом подбегают другие, и вот вокруг нее столпотворение, маленькие человечки в одинаковой синей форме кишат у ее ног с одинаковыми улыбками на лицах, звонко кричат, прыгают, Егупова не замечают. Внезапно раздается резкий, почти писклявый крик:
— Косой!
Взрыв хохота, на него указывают пальцами, подхватывают обидное прозвище, она пытается их урезонить, бесполезно. Инспектор, видимо, смущен, его глаза съезжаются к переносице еще больше, что только добавляет веселья, дети совсем разошлись. Он ставит свой маленький чемоданчик на землю и делает шаг к детям. Страшное его лицо искажается, обнажаются зубы, на них невозможно смотреть.
— Я Бармалей, — тихо, но отчетливо произносит Егупов.
Дети издают дружный вопль ужаса, их глаза расширяются, но блаженная улыбка странным образом не исчезает с их побледневших лиц. Потом, точно по команде, они разбегаются, вот уже никого не осталось. Егупов и Валентина Андревна встречаются взглядами.
— Пойдемте, — говорит Валентина Андревна, в ее голосе слышно удовлетворение. — У меня в кабинете тише, мы сможем спокойно поговорить.
В кабинете Валентина Андревна спрашивает Егупова:
— На сколько вы к нам?
Прежде чем ответить, Егупов оглядывает кабинет. Он больше похож на врачебный: все белое, у стены обтянутая клеенкой кушетка. Стоит даже стеклянный шкаф с лекарствами. Кабинет в свою очередь смотрит на Егупова, смотрит недоверчиво.
— До завтрашнего утра, — говорит Егупов и задает вопрос: — Сколько у вас детей?
— Количество постоянно меняется, — отвечает Валентина Андревна.
— Вы тут и врачом? — задает вопрос Егупов.
— И врачом, — отвечает Валентина Андревна, — и воспитателем, и директором. Вам в министерстве не говорили?
— А в среднем? — спрашивает Егупов. — Просто на заметку.
Валентина Андревна барабанит пальцами по столу.
— Это не простой интернат, Станислав Петрович, — отвечает она. — Они — гадкие утята.
— И из гадкого утенка может получиться прекрасный селезень, — говорит Егупов.
— Они трудные дети, — ровно произносит Валентина Андревна, и звучит это как приговор. — Они не слушались своих пап и мам. Гримасничали. Вам это должно быть известно, как никому другому. Если уж вы инспектируете наш интернат…
— Я не инспектор, — говорит Егупов. — Я приехал посмотреть ваших детей.
— Если вы приехали излечить наших детей… — говорит Валентина Андревна.
— Я приехал не излечить их, — говорит Егупов, — а посмотреть. Понаблюдать за их гримасами.
Валентину Андревну передергивает.