Жара

Ротман Ральф

Прикрыв фрукты обтрепанным брезентом, турок-торговец тащил свою тачку в направлении станции метро «Котбусские ворота». Двое полицейских, закутавшись до подбородка в синие стеганые пуховики с капюшонами, дремали, даже не подняв головы, когда Де Лоо проходил мимо их микроавтобуса «фольксваген». Тихое бормотанье голосов в рации, треск радиосигналов. У каждого на коленях по автомату — они охраняли старую синагогу, то, что осталось от нее, и где лампадка за стеклом в приделе отбрасывала на снег бледно-розовый свет. Памятный обелиск покосился, на надписи налипла жвачка, а когда он еще раз обернулся,

то все же увидел в боковом зеркале бдительное око закона.

Он прошел мимо богато отреставрированного особняка в стиле бидермейер [5] , с палисадником за оградой. Никаких табличек с фамилиями, только инициалы возле кнопок дверных звонков, высокие окна с видом на канал, над входной дверью глазок видеокамеры. И огонь костра, взмывающие высоко вверх языки пламени под аркой следующего моста. Скрюченные фигуры, гортанные выкрики, огненный танец между картонными коробками и наваленными матрацами. И сладкая вонь, словно здесь сжигали прекрасных белокрылых лебедей.

5

Стилевое направление в австрийском и немецком искусстве, включая архитектуру, середины XIX столетия.

Перед киоском из бело-синего кафеля, с крышей в форме луковицы, и перед минаретом Де Лоо свернул в переулок, заставленный повидавшими вид контейнерами, прикованными цепями к фонарным столбам. Многие из них доверху набиты остатками обивочного материала и пошивочных тканей, свисавшими по бокам до земли, их сбрасывали сюда расположенные слева и справа фабрики, а перед погрузочной площадкой горы сваленных металлических молний — крошечные латунные зубы, застывшие в молчании под тонким снежным покровом. Он посмотрел, что за номер дома был указан на клочке газеты.

Ворота заперты, но сбоку есть узкий проход с высоким порожком, доходящим до икр, рядом с освещенными вывесками фирм, и, подойдя чуть ближе, он услышал чей-то голос, переходящий на сердитый шепот:

— Ну давай скорее, глупая собака! Может, еще прикажешь на руках тебя перенести? Ну, как хочешь, пожалуйста, оставайся здесь и мерзни, если тебе так нравится. Ну, давай-давай, поднимай попку, у меня и без тебя хлопот полон рот! Боже праведный, ну как можно быть таким глупым псом. Каждое утро одно и то же!

Старая женщина, пытавшаяся перетащить через порожек своего толстенького пуделя средних размеров, вцепившись обеими руками ему в ошейник, испуганно взглянула вверх. Узкое восковое лицо, губы провалились. Пальто в пятнах, рукава обтрепаны, на голове вязаная, свалявшаяся от долгого ношения шапочка, застегнутая под подбородком на пуговку. Бесцветные водянистые глаза.

— Вот тебе раз! Вы тоже хотите войти сюда?

Де Лоо кивнул, и она вновь уставилась на свою собаку.

— Видишь, глупый пес, что мы натворили. Теперь ты перекрываешь людям дорогу. Им на работу надо, можешь ты это понять? Давай, будь добр, переходи, и притом по-быстрому!

Она снова попыталась перетащить пуделя через железную перекладину бокового прохода, но животное, оскалив зубы, издало рычание из перетянутого ошейником горла и не сдвинулось с места.

— Нет, вы только посмотрите, какой нахал. Ну

истинный паша. Ксанф [6] ! Давай быстро перепрыгивай, не задерживай людей.

— Ксанф? — спросил Де Лоо. — Редкое имя для собаки, а?

— Не-е, почему редкое, не-е-е! — задыхалась женщина, которую, в свою очередь, с силой тащило пятившееся назад животное. — Это такой порядок у чистопородных. Он, правда, толстоват, но все равно чистой породы. У него хорошая родословная. Там все упирается в алфавит. Отца звали Икар, значит, он — Ксанф.

6

По древнему преданию, глуповатый философ, хозяин легендарного раба-мудреца, греческого баснописца Эзопа, жившего в VI в. до н. э.

Обессилев, она выпустила поводок из рук, уперла руки в боки и сдунула седую прядь, выбившуюся из-под шапочки и упавшую ей на глаза. — Ну конечно, мне больше нравится Сузи или Фифи… А с таким именем он непременно должен был разжиреть, а?

Она покачала головой, и волосы опять упали ей на лицо. Слегка дрожащими пальцами она заправила их под шапку.

— Скажите, пожалуйста… Мне нужно сегодня натереть полы в конторе. Я уже опаздываю. Не поможете ли вы мне? Его надо только подхватить снизу и чуть-чуть приподнять. Он вам ничего не сделает.

— Ну конечно, — сказал Де Лоо и наклонился, протягивая руки к пуделю. Злобное хрипенье прекратилось. Помахивая обрубком хвоста, собака обнюхала пальцы и рукава куртки и подняла морду, глядя на хозяйку. — Ну, тогда давай…

Пудель оказался на удивление тяжелым, взвизгнув, он засучил задними лапами. Упругое толстое брюхо, все в узелках, с мужскими сосцами, покрытое дряблой кожей, почти лишенной волосяного покрова.

— От него так хорошо пахнет, — сказал Де Лоо. — Чем это?

— Дезодорантом, — с трудом выдохнула старушка, с кряхтением перетаскивая собаку за шкирку через железный порог. — Хвойный экстракт… О боже! До чего ж тяжелый. Большое спасибо!

Де Лоо тоже прошел во двор, а женщина намотала поводок на руку и сказала:

— Ох, стоит ему пробежать мимо витрины мясника, как он уже прибавил пару фунтов. — И она захихикала. — А когда я сажаю его на диету, он целыми ночами воет, и я не могу заснуть. Вы здесь новенький?

Он кивнул.

— Я так и думала. Я вас никогда не видела. А за сорок лет знаешь каждое лицо в округе. Во всяком случае, что касается меня. У вас очень приятный голос, не то что у этих берлинских горлопанов с их лужеными глотками, если вы понимаете, что я имею в виду. Бархатный такой тембр, сказала бы я. Ну да, еще раз спасибо. Надо приниматься за работу. — Она дернула за поводок. — Давай, пошли, старая дохлятина!

Пудель, брюхо которого почти волочилось по земле, тронулся с места и вдруг прытко припустил, выбрасывая одновременно, как заяц, сначала передние, потом задние лапы, но через несколько прыжков начал хрипеть и задыхаться. К тому же его заносило влево, но старушка регулировала направление движения наклоном собственного тела вправо, слышался только отчаянный скрип ее «дутиков». Когда Де Лоо вошел в первый от ворот задний двор, их там уже не было.