Жаркий сезон

Лайвли Пенелопа

Полина кладет мясо к овощам и ставит рагу в духовку. Звонит телефон.

— Я забыл позавчера тебе сказать, — говорит Хью, — что грех не сходить на выставку Альма-Тадемы. Настоятельно рекомендую выбраться из добровольного изгнания, пока она не закрылась.

— Мм… Ладно, может быть. Подумаю.

Хью продолжает нахваливать выставку и, не слыша в ответах Полины энтузиазма, спрашивает:

— У вас там все хорошо? У тебя голос какой-то… расстроенный.

Полина мгновение молчит.

— Да вроде бы все хорошо. Наверное, я и вправду

расстроена. Много думаю последнее время. Про Гарри.

— Надеюсь, он тебе не досаждает? — сурово произносит Хью. Ему известно, что Гарри иногда подбивает к Полине клинья.

— О, нет. Я не про сегодняшнего Гарри, а про тогдашнего.

— Ясно.

Хью не тот человек, которому можно плакать в жилетку. Он в курсе ее прошлого, но не рвется выслушивать подробности, и Полина хорошо это знает.

— Не волнуйся, — говорит она. — Глоток виски и телевизор быстро меня вылечат.

— В таком случае, дорогая, спокойной ночи. И не забывай про выставку. Я от тебя с ней не отстану.

Сумерки сгущаются, «Дали» освещенным островом стоят в летней ночи. Полина задергивает занавески, съедает тарелку рагу и некоторое время щелкает пультом, ища забвения в эфире. Она погружается в американский детектив, в природу сибирской тундры, в проблемы эмигрантов-албанцев. Уже сильно за полночь она выключает телевизор, убирается на кухне и открывает заднюю дверь, чтобы выкинуть мусор. Снаружи не совсем такая тишина, какая должна быть. Полина на секунду замирает. И впрямь — сгусток темноты чуть сбоку внезапно шевелится.

— Боже мой, Морис! — в сердцах восклицает Полина. — Вы меня до смерти напугали!

— Извините. — Он выходит на свет и одаривает ее своей фирменной улыбкой — доверительной и чуть заговорщицкой. — Я дышу ночным воздухом. Тереза уже легла. Пропустим по рюмочке?

— Нет, спасибо. — Полина видит, что Морис уже пропустил, и не одну. — Я тоже ложусь спать.

— Что ж, придется мне скучать одному.

Морис допивает стакан и потягивается — сладко, по-кошачьи. Указывает на звезды, на тонкий серп месяца:

— Только посмотрите! Жизнь прекрасна, не правда ли, Полина?

Она мгновение смотрит на него, потом заходит в дом.

12

Музей сельского быта сегодня, в субботу, заполнен, но не забит битком: погода все такая же неумолимо солнечная, и большинство предпочитает отдыхать на открытом воздухе. Разумеется, всех сюда вытащил Морис — у него музей стоит в плане; остальные согласились по разным соображениям. Джеймс и Кэрол — потому что они гости, а гостям положено соглашаться, и к тому же для Джеймса важно все, что важно для будущей книги. Тереза здесь, потому что где Морис, там и она, а Полина хочет быть рядом на случай, если Терезе так хоть чуточку легче.

Музей расположен в центре провинциального городка, который избежал торгово-промышленной участи Хэдбери и теперь зарабатывает себе на жизнь чистенькими фасадами, антикварными лавками, пабами и ресторанами.

Перед музеем выставлены колодки, бережно сохраняемые и снабженные пояснительной табличкой с готическим шрифтом. Морис останавливается щелкнуть фотоаппаратом, хотя его привлекли не столько сами колодки, сколько хихикающие юнцы, которые пытаются засунуть в них ноги. Без сомнения, этому будет посвящен еще один иронический пассаж в его книге.

Полина ходит по залам, поджав губы. Обозревает изящную композицию из цепов, кос, серпов и овечьих ножниц (красивой формы предметы, подсвеченные на белой стене) и точную реконструкцию маслобойни. Разглядывает пожелтелые снимки, на которых чудно одетые люди жнут, косят, подковывают лошадей и доят коров. Дети из воскресной школы, позирующие фотографу в семидесятых годах девятнадцатого века, стеклянными глазами смотрят на нее со стены. Во всем ощущается некая застывшая благообразность. Предметы, выставленные здесь, утратили практическое назначение и превратились в декор; пояснительные тексты и рисунки предлагают взглянуть на них с научной точки зрения. Вот так делали одно, вот так — другое. Однако эти люди жили в «Далях», думает Полина, они не сводятся к музейным экспонатам. Иногда она мысленно просит у них прощения, как будто им есть до нее дело.

Экспозиция умеренно поучительна: музейщики помнят, что посетители здесь по доброй воле, и если перекормить их сведениями, сбегут в паб или в сувенирную лавку. Поэтому информация подана занимательно. Сейчас Полина в зале, посвященном аграрной революции восемнадцатого — девятнадцатого веков. Вот макет сельскохозяйственного поселения до и после огораживания: миниатюрные пашни, земли под паром, луга, леса, общинные выпасы. Вот копии Актов об огораживании в рамках под стеклом. Вот стенды, посвященные положению крестьянства: крупный шрифт, короткие фразы, зернистые репродукции с изображением обездоленных земледельцев.

Полина ищет взглядом своих спутников. Музей состоит из череды маленьких зальчиков, так что компания все время разбредается — то ли оттого, что у всех разная скорость шага, то ли по какой-то другой причине. Иногда Полина видит всех, иногда нет. Сейчас Морис с Джеймсом и Кэрол в дальнем конце зала, изучают витрину с какими-то железяками. Тереза только что вошла. Люк в коляске, он спит.

Полина постоянно следит за Терезой — и знает, что та наблюдает за Морисом. Идет из зала в зал как будто сама по себе, а на самом деле занята только им.

Железяки, которые они разглядывают, — капканы на людей.

— Ух ты! — восклицает Кэрол.

Джеймс наклоняется поближе, чтобы рассмотреть бурые пятна на стальных зубьях:

— Как думаете, кровь?

— Несомненно, — отвечает Морис.

— Да брось ты, — говорит Кэрол. — Их отчистили, прежде чем здесь выставить.

Джеймс, продолжая двигаться вдоль витрин, уходит в соседний зал. Кэрол и Морис по-прежнему стоят перед капканами, но смотрят не столько на них, сколько друг на друга.