Жаркий сезон
Шрифт:
Он показывает устройство фермы: свет, который включается и выключается автоматически, термостаты, управляющие вентиляцией, механизм, бесперебойно подающий зерно в кормушки.
Видно, что он гордится здешней технической оснащенностью.
— Эта штука может работать почти что сама по себе.
— А если отключается электричество?
— Вот тогда худо. Приходится ехать сюда и все делать руками.
Во втором здании цыплята постарше, голенастые, уже оперившиеся. Более грубый, более толстый ковер, который гуще всего у кормушек. Рабочий называет цифры: столько-то граммов зерна на голову, такой-то
Подходит Морис и тоже заглядывает внутрь.
— А что потом? — спрашивает Полина у работника.
— Приезжают забойщики. Они управляются за одно утро. А мы чистим помещение и запускаем новых цыплят.
— Современная ферма, — говорит Морис. — Ну что, как насчет куриного салата на ужин?
Тереза подняла Люка и показывает ему цыплят:
— А я читаю ему Беатрис Поттер.
— Читай дальше. Иначе откуда у него сложится правильный образ деревенской жизни?
Морис кладет руку Терезе на плечо, и Полина внутренне сжимается.
— Мой муж острит, — объясняет Тереза работнику, который стоит рядом, закинув за плечо мешок. — Извините. Мы вас задерживаем.
— Ничего-ничего. Я достану одного, показать малышу.
Он ставит мешок на землю и роется в желтой копошащейся массе. Вытаскивает одного пучеглазого птенца и держит перед Люком.
Люк смотрит во все глаза. На его лице молниеносно сменяются чувства: удивление, недоверие и, наконец, страх. Он вцепляется Терезе в ногу.
— Вот смотри, Люк, — говорит Морис. — Куриная котлетка. Или петух в белом вине.
Он смотрит на Полину, ожидая поощрительной улыбки.
Полина отводит глаза.
— Что ж, — говорит работник. — Жизнь у них короткая и веселая. Они же ничего не понимают.
Он бросает цыпленка обратно и закидывает мешок за спину.
— Спасибо, — говорит Тереза. — Мы пойдем, не будем вам больше мешать.
Они идут назад к дороге.
— Правда, было интересно? — спрашивает Тереза Люка. — Будешь это вспоминать, слушая про курочку Пеструшку.
— Или ужиная куриным карри. — Морис вновь смотрит на Полину. — Сейчас твоя бабушка думает, что у меня вульгарное чувство юмора.
— Я вообще в данную минуту о вас не думаю, — отвечает Полина.
Морис опускает уголки губ — школьник, которого отчитали. Тереза расстроена: зачем мама портит такую чудесную прогулку? Однако Морис не дает этому неприятному эпизоду омрачить их настроение. Он заводит разговор про сельское хозяйство. Мол, оно — единственное производство, которое притворяется не промышленностью, а общественным служением, не подлежащим критике и контролю. Тереза говорит: «Да, но…», и «Я бы сказала, что…», и «А как в таком случае насчет?..» Люк снова поет песню зреющей пшенице, а Полина идет, чуть отстав от Терезы с Морисом, и примечает различные обстоятельства. Например, что Морис излучает довольство, словно кот, слизавший сметану. Примечает потому, что лучше других разбирается в подобных вещах, так что всю обратную дорогу и впрямь думает вовсе не о Морисе.
Полина и Гарри завтракают за кухонным столом. Вернее, Гарри пьет кофе, а Полина сидит напротив, не ест и не пьет. Между ними висит тишина. Полина смотрит на Гарри, тот прячет глаза. Вбегает Тереза, тощая,
— Мам, где мои физкультурные тапочки?
— Рядом со стиральной машиной.
Тереза убегает.
— Почему? — говорит Полина наконец. Не «почему она?». Не «почему вообще кто-то?». Просто «почему?».
Гарри поднимает глаза. Он не тянется одним пальцем к ее запястью. Просто смотрит. Затем пожимает плечами.
— Это жизнь, Полина, — говорит он. — Я ничего не могу с собою поделать.
13
Полина с Люком в саду — смотрит за ним, пока Тереза отдыхает. Смотреть за Люком значит ходить следом по блуждающей траектории и вмешиваться, когда малыш делает попытку чем-нибудь себе навредить. Люк пересекает лужайку, плюхается на колени перед высокой травой под яблонями, изучает колышущуюся прерию. Полина силится увидеть мир его глазами: дерганый, как домашнее видео, встающий на дыбы, чтобы тебя уронить, полный чудес. Здесь женщина может обернуться деревом, мужчина — жуком. Здесь свиньи парят в облаках. Вселенная Люка — явленная фантазия, он обитает в непредсказуемом измерении, где ничего не знаешь заранее и где почти все — впервые. Где нет ни прошлого, ни будущего, а только одно бурное настоящее.
Люк что-то нашел в траве и запихивает себе в рот. Полина нагибается и отнимает у него камешек. Люк орет. Полина бросает в траву мяч. Люк перестает плакать и бежит за мячом.
Все в его мире чрезвычайно важно и все — лишь на краткий миг. Хорошо ему или плохо? — гадает Полина. Это первозданный рай или тюрьма? Люк свободен как птица или заключен в клетку? Одно безусловно: ни один взрослый, зная то, что знает сейчас, не хотел бы вернуться в страну детства.
Люк приближается к зарослям крапивы.
Полина хватает его на руки и несет к большой яблоне. Усаживает на ветку и, крепко держа, принимается покачивать вверх и вниз. Люк заходится от смеха.
Тереза вышла из дома и бредет к ним через траву.
— Мам, у тебя там телефон надрывается.
— Знаю, — отвечает Полина. — Если к нему не подходить, он рано или поздно умолкнет.
Тут она видит по Терезиному лицу, что период ремиссии позади, и гадает про себя: что на этот раз?
Мать Полины не читала у дочери по лицу. Может, боялась того, что там увидит, а скорее языковой барьер был слишком высок. Мать всегда сторонилась того, что считала неприятным, и в первую очередь — переживаний. Если правильно выстроить жизнь, их можно избежать, и когда мать видела, что Полина определенно ищет неприятностей на свою голову, то отворачивалась и закрывала глаза — наверное, чтобы не заразиться.
И вот, в тот день, когда Полина приехала, чтобы рассказать все — отчасти по необходимости, отчасти из желания выговориться, — ее мать заняла круговую оборону.
— Я ухожу от Гарри, — говорит Полина.
— Если ты серьезно, — отвечает мать, — а я надеюсь, что это не так, то должна сказать, что ты поступаешь очень дурно.
— Мама, Гарри спит с другой женщиной. А до нее была еще одна. И еще одна. И еще.
Мать видит, что перед нею разверзается пропасть, и готова ухватиться за соломинку. Она смотрит на Полину испуганными глазами и выдавливает: