Жажда. Книга сестер

Нотомб Амели

В грудь мне хлынули самые величавые мелодии настоящего, прошлого и будущего, и я познал бесконечное. Обычно, чтобы понять красоту музыкального фрагмента и прийти в восторг, нужно время. Здесь мне было дано уловить возвышенное с первых же звуков. Мелодии были по большей части человеческие, но не все: они исходили от светил, стихий, животных, лились из других истоков, которые не всегда можно определить.

А еще в этой радости была своя механика: в наших переменах настроения взлеты, как правило, приходят на смену упадку. Но меня растрогало, что этот принцип компенсации работает и после смерти.

Когда склеп перестал вмещать

мое ликование, я вышел наружу. Многие задавались вопросом, какое волшебство мне в этом помогло. Я не могу дать ответ: для меня это было совершенно естественно. Снаружи мне понравилось. Слушать после музыки тишину было упоительно, я отдал ей должное.

Было ветрено, я дышал полной грудью. Не спрашивайте, как мертвец может дышать. Думаю, объяснение в том, что люди с ампутированными конечностями продолжают их чувствовать. Я ни на миг не терял тех ощущений, которые того стоили.

Началась моя вечная жизнь. Для меня это общепринятое выражение тоже ничего значит: слово “вечность” имеет смысл лишь для смертных.

По поводу дальнейшего существует несколько версий. Моя такая: я гулял там, где мне хотелось, и потому встречал людей, которых любил. Опять-таки, что может быть более естественным? У меня не было ни малейшего желания идти туда, где мне не нравится, или навещать тех, кто мне неприятен.

Чем объяснить, что меня видели и слышали? Не знаю. Случай не вполне обычный, но и не уникальный. Были в истории и другие, когда мертвых видели и слышали, да и дальше дело заходило. Были случаи известные и никому не ведомые. Задумай кто-нибудь описать каждый опыт загадочных контактов с покойными, пришлось бы составлять целые адресные книги.

Взываю ко всем, подтвердите: любому, кто потерял дорогого ему человека, случалось переживать нечто необъяснимое. Кому-то даже являлись совсем незнакомые люди. Воистину нет пределов тому, что называется жизнью.

Это не мешает и не помешает значительной части людей утверждать, что после смерти ничего нет. Меня от этого убеждения не коробит, разве что от его категоричности, и еще оттого, что его приверженцы кичатся своим умственным превосходством. Ничего удивительного. Чувствовать себя умнее другого – всегда признак ущербности.

Воистину говорю вам: я не умнее других. И даже не вижу, в чем смысл таких притязаний. У меня нет ни иллюзии равенства, ни иллюзии превосходства, обе эти вещи кажутся мне ненужными, достоинство человека нельзя измерить. Равным образом в том, что считается моим последним чудом, мне неизвестен залог – активный или пассивный: я воскрес или был воскрешен? Если бы я задумывался над тем, что пронизало тогда меня, то сказал бы, что был воскрешен. Я просто не противился. На третий день? Ничего такого я не почувствовал. Когда я перешел из живого состояния в мертвое, у меня значительно изменилось восприятие, особенно в том, что касается времени. Отличался ли мой посмертный удел от общего жребия? Мне неоткуда это узнать, но интуиция подсказывает, что я не единственный, кто пережил такой опыт.

Один из величайших писателей^[9] скажет, что со смертью исчезает любовное чувство, оно превращается во вселенскую любовь. Мне захотелось проверить, и я пошел к Магдалине. Она еще не успела заметить мое присутствие, а я уже был потрясен нашей встречей. Память о моем теле обняла ее, она исступленно прижала меня к

себе, ничто не мешало нашему пылу.

Тот же писатель затрагивает эту тему в новелле под названием “Конец ревности”. Рассказчик болезненно ревнив, в момент смерти он излечивается от своего недуга – и одновременно перестает любить. У этого писателя весьма специфическое представление о ревности: он полагает, что из нее состоит почти вся любовь.

Я тоже был обычным мужчиной, и, помню, пока я был жив, при мысли, что Магдалина с кем-то другим, мне становилось неприятно. Теперь, надо признать, эта перспектива мне безразлична. Значит, писатель прав: после смерти от ревности не остается и следа. Но он заблуждается, по крайней мере относительно меня: ревность и влюбленность пересекаются только отчасти.

Я так сильно явил себя тем, кого люблю, не столько из глубинной потребности, сколько из почтения к отцовской вести. Должно быть, в этом еще одно явное отличие от живого человека: любовь больше не порождает такой необходимости в общении. Особенно если мы расстались не по недоразумению или не в процессе разрыва. Я не сомневаюсь в любви Магдалины, я знаю, что она не сомневается в моей любви: тогда к чему частые встречи? То, что истинно для нее, a fortiori истинно для всех остальных.

Речь не о холодности. Речь о доверии. Конечно, я был растроган, повидав некоторых учеников и друзей. Они были счастливы видеть меня в прекрасной форме, и их радость перекинулась на меня. Что может быть естественнее? И все же в эти праздничные минуты мне хотелось, чтобы они поскорее кончились. Такое чрезмерное напряжение было для меня тяжеловато. Мне хотелось покоя. Я чувствовал, что друзьям это очень нужно, и старался ответить на их запрос. Я сделал это для них, а не для себя.

Упрекая дорогого вам усопшего, что он не являет себя, не забывайте, что это вы нуждаетесь в нем, а не наоборот. Если мы кого-то по-настоящему любим, разве мы требуем от него жертвовать собой ради нас? Разве позволить любимому предаваться эгоистическому покою – не самое прекрасное свидетельство любви, какое возможно ему даровать? Для этого нужно куда меньше усилий, чем кажется: нужно только доверие.

Воистину радуйтесь, если ваш покойный возлюбленный молчит. Значит, он умер наилучшим образом. Значит, ему хорошо в смерти. Не делайте из этого вывод, что он вас не любит. Он любит вас самым чудесным образом – не заставляя себя судорожно, неприятно напрягаться ради вас.

Быть мертвым очень уютно. Возвращаться к вам утомительно. Только представьте: зима, вы лежите под одеялом, наслаждаетесь отдыхом и теплом. Даже если вы нежно любите друзей, хочется ли вам выходить на мороз, чтобы им это сказать? А если вы тот самый друг, неужто вам и вправду хочется выгонять человека, которого вам не хватает, в ледяной туман только затем, чтобы вас утешить?

Если вы любите своих мертвых, доверяйте им настолько, чтобы любить их молчание.

* * *

По моему поводу много говорили о самоотречении. Мне это не нравится, инстинктивно. Моя жертва сама по себе была огромной ошибкой, так зачем приписывать мне добродетель, которая к этой жертве приводит?

Я не вижу в себе ничего похожего. Люди, склонные к самоотречению, говорят с гордостью, на мой взгляд, неуместной: “О, я не имею значения, я не в счет”.