Железный лев

Ланцов Михаил Алексеевич

Секунд пятнадцать так просидел, буравя его взглядом. Умом особым он не обладал, но прекрасно знал, что именно сынок выступает лидером либералов-западников. Так-то он от них открещивался, но встречи проводил. Посему он готов был об заклад биться, что сынок к этим слухам имел самое непосредственное отношение. Может, и не сам их выдумал, но как-то поспособствовал.

— Хорошо, — наконец произнес Николай Павлович. — Вечером можешь навестить Мари и сообщить ей, что ее заточение

закончено. Но впредь пусть ведет себя приличнее… она должна сама придумать, как выпутаться из этой истории, раз втянула меня в нее.

— Понял отец. Я помогу ей, если ты позволишь.

— Хорошо. Но будьте так любезны — избавьте меня от необходимости краснеть за ваши любовные похождения.

— Конечно. Я все понял. Уверен, что Мари тоже.

— Леонтий Васильевич, — продолжил император, — Что там дальше? Вы говорили, что там всплыли какие-то важные сведения, которые вы проверяли.

— Государь, — начала управляющий Третьим отделением…

После чего сжато изложил три тезы Толстого. Сначала о вреде употребления наркотиков с алкоголем, дескать, от них снижаются умственные способности. А потом об идеализме Гегеля как крайне разрушительном инструменте для общества. Ну и, наконец, про разведывательные признаки грядущей научно-технической революции, открывающей невероятные возможности.

Это было не все.

Далеко не все.

Но Леонтий Васильевич прекрасно знал император и отлично понимал, что можно ему говорить, а что — нет. И своим местом дорожил. Поэтому даже отупляющие последствия употребления алкоголя и наркотиков подавал через затруднения в надлежащем исполнении службы. И Гегеля развернул за хвост фатализма, убивающего старательность, и диалектику, которая суть мистическая тарабарщина, позволяющая более изящно «заговаривать зубы честным людям и оправдывать за ненадлежащую службу». Ну и так далее. А потом он приложил результаты своей проверки этих слов. Очень показательным…

Когда же он закончил, то все в помещении выглядели весьма мрачно и напряженно. Думая о чем-то своем, находясь под немалым впечатлением.

— И что же вы предлагаете? — наконец первым спросил Александр Николаевич.

— Да, что вы предлагаете? — охотно поддержал вопрос император.

— Провести более глубокую и широкую проверку тезисов и сведений. Времени у нас мало, но оно пока есть.

— А по самому Толстову? — подался вперед Александр Николаевич.

— Просто внимательно наблюдать.

— Но он же вольтерьянец! — воскликнул Николай Павлович. — Никакого почтения!

Дубельт на мгновение замер,

но мгновенно взял себя в руки. Осознав, что император ничего не знает и называет Льва обычным вольнодумцем.

— Государь, я много с ним общался и не заметил, что он вольнодумец. А даже если и так, то он ваш вольнодумец. Правильный. И прямо сейчас он трудится над тем, чтобы обеспечить вашу армию калийной селитрой высочайшего качества в подходящем количестве. Я посещал опытовые кабинеты и видел выдуманную методы — она работает. При мне сделанную селитру мне запаяли в стекло, и я ее отдал разным знатокам тут — на проверку. Она изумительная! Лучше самой наилучшей английской. Уже в будущем году он начнет ее отгружать в казну. А через три-четыре собирается закрыть все казенные потребности. Дурно ли это?

— А что потом? — хмуро спросил император.

— Он хотел бы заняться производством оружия для вашей армии, Николай Павлович. Лучшего оружия. Самого современного. Да он уже начал. Работы Остроградского опираются на его идеи.

— Хочет запустить лапу в казну? — скривился Николай Павлович.

— Напротив, он считает, что России надо производить как можно больше самого отличного вооружения, чтобы и вашу армию держать в исключительном могуществе, и торговать этим по всему миру. Через что наполнять казну.

Повисла пауза.

Тяжелая.

Вязкая.

Николай Павлович имел очень сильный перекос в образовании и интересах. Его не интересовало ничего кроме военного дела и политики, да и это — лишь поверхностно в силу от природы низкого интеллекта и плохого образования. И сейчас в голове монарха творился полный ужас.

С одной стороны, этот молодой проказник его раздражал.

Категорически.

Критически.

В его понимании приличный граф не стал бы возиться с женскими прокладками ради того, чтобы заработать. Да и выходка с кондомами выглядело чем-то на грани. А уж как его жгло от урона чести его… хм… гулящей доченьки — не пересказать. Да, Лев напрямую в этом не был виноват, но являлся истоком всех навалившихся бед.

Из-за чего Николай Павлович был на грани того, чтобы если не на каторгу этого юношу отправить, то уж точно куда-нибудь в почетную ссылку. Желательно за пределы державы.

С другой стороны, император испытывал полное, искреннее восхищение к новости о выделке селитры. Да и мысли о торговле передовым оружием для пущего наполнения казны ему были по сердцу. Так что его разрывали удивительные противоречия, аж глаз один стал подергиваться от того, как мысли бегали туда-сюда у него в голове, пытаясь достигнуть хоть какого-то единства…