Жена дитя
Шрифт:
Именно мысль об этом вызывала мрачные взгляды и мятежные речи.
Подойдя к группе офицеров, граф попросил объяснить ему, что происходит. Все они были в гусарских мундирах и казались более возбужденными, чем остальные.
Один из них шагнул вперед и схватил графа за руку, воскликнув:
– Роузвельдт!
Его узнал старый товарищ по службе.
– У вас неприятности? – спросил граф, едва ответив на приветствие. – В чем дело, мой дорогой друг?
– Слышите эти пушки?
– Конечно.
– Это храбрый Сандор сражается против превосходящего противника. А этот
– Если подозреваете, – ответил граф, – то вы большие глупцы, позволяя предательству созреть. Вам следует выступить без его приказа. Со своей стороны – я говорю и от имени своего товарища, – мы здесь не останемся, когда где-то сражаются. Наше дело общее; и мы проехали несколько тысяч миль, чтобы обнажить в его защиту сабли. Мы опоздали в Баден; а если останемся здесь с вами, можем пережить еще одно разочарование. Идемте, Мейнард! У нас нет дел в Вилагосе. Идемте в Темешвар!
С этими словами граф быстро направился к лошади, которая оставалась нерасседланной. Капитан пошел с ним. Но не успели они сесть верхом, как произошла сцена, которая заставила их остановиться, держа в руках поводья.
Гусарские офицеры, и среди них несколько в высоких званиях – генералы и полковники, – слышали слова Роузвельдта. Друг графа сообщил им его имя.
Им не нужно было сообщать его титул, чтобы придать вес его словам. Слова его послужили горячим углем, который сунули в порох, и эффект был почти мгновенным.
– Гергей должен отдать приказ! – воскликнул один из них. – Или мы выступим без него. Что скажете, товарищи?
– Мы все согласны! – ответило два десятка голосов; говорящие, схватившись за оружие, повернулись в сторону палатки главнокомандующего.
– Слушайте! – воскликнул их предводитель, старый генерал с седыми усами до ушей. – Слышите? Это пушки Редигера. Я слишком хорошо знаю их проклятый язык. Бедный Сандор истратил все боеприпасы. Он, должно быть, отступает!
– Мы остановим отступление! – одновременно воскликнул десяток голосов. – Требуем приказ наступать! В его палатку, друзья, в его палатку!
Невозможно было ошибиться в том, чья палатка имелась в виду; с криками гусарские офицеры устремились к палатке главнокомандующего, остальные бросились за ними.
Несколько вбежали внутрь; вслед за этим послышались громкие голоса.
Вскоре они вышли вместе с Гергеем. Тот был бледен и казался испуганным, хотя скорее это был не страх, а сознание вины.
Тем не менее у него хватило силы духа, чтобы скрыть это.
– Товарищи! – обратился он к окружающим. – Дети мои! Вы ведь доверяете мне? Разве я ради вас не рисковал жизнью – ради нашей любимой Венгрии? Я вам говорил, что наступать бесполезно. Это было бы безумием, катастрофой. У нас здесь превосходящая позиция. Нужно остаться и защищать ее! Поверьте мне, это наша единственная надежда.
Эта речь, как будто бы такая искренняя, заставила мятежников дрогнуть. Кто может сомневаться в человеке, доставившем столько неприятностей Австрии?
Усомнился
– Вот! – воскликнул он, почувствовав предательство. – Вот как я буду защищать ее!
С этими словами он выхватил саблю из ножен, схватил за рукоять и лезвие и переломил о колено, а обломки бросил на землю!
Это сделал друг Роузвельдта.
Его примеру с проклятиями и слезами последовало еще несколько. Да, сильные мужчины, солдаты, герои, в тот день, в Вилагосе, они плакали.
Граф уже встал на стремена, когда с края лагеря послышался крик, заставивший его остановиться. Все в поисках объяснения повернулись к крикнувшему часовому. Но объяснение пришло не от самого часовго, а из-за него.
Вдали на равнине показались люди, всадники и пешие. Они приближались группами, длинными неровными линиями, знамена их были опущены. Это были остатки отряда, который так героически защищал Темешвар. Их мужественный предводитель был среди них, в арьергарде; он отбивался от преследующей кавлерии Редигера, отступая дюйм за дюймом.
Это был заключительный акт борьбы за независимость Венгрии!
Нет, не заключительный! Мы поторопились в своей хронике. Был еще один – и его будут помнить всегда, пока остаются способные чувствовать сердца – чувствовать печаль и горечь.
Я не пишу историю венгерской войны, этой схватки за национальную независимость, равной которой, может быть, нет на земле. Иначе мне пришлось бы описывать все хитрости и уловки, с помощью которых предатель Гергей обманул своих товарищей и в полной безопасности для себя выдал подлому врагу. Я говорю только об одном ужасном утре – об утре шестого октября, когда тринадцать старших офицеров , все победители многих сражений, были повешены, как пираты или убийцы!
И среди них храбрый Дамьянич, повешенный, несмотря на рану; молчаливый, серьезный Перецель; благородный Аулих; и, может быть, больше всех достойный сожаления великолепный Наги Сандор! Поистине страшная месть – бессердечная казнь героев, каких никогда раньше не видел мир!
Какой контраст этой страшной монархической злобы против революционеров милосердию, совершенно беспричинно оказанному руководителю восстания!
Мейнард и Роузвельдт не были свидетелями этого трагического финала. Графу угрожала опасность на территории Австрии, и с подавленным духом два предводителя революционеров повернули на запад. Им печально было думать, что сабли их остаются в ножнах, они не испробовали крови тиранов и деспотов!
Глава XXVIII
Тур в поисках титула
– Мне тошно от Англии!
– Кузина, то же самое ты говорила об Америке!
– Нет. Только о Ньюпорте. А если и говорила, что с того? Я хотела бы вернуться. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда, от этих балов и бульдогов. Нью-Йорк лучше всех городов Земли!
– О! В этом я с тобой согласна. И Штаты и город, если хочешь.
Начала этот разговор Джули Гирдвуд, а отвечала ей Корнелия Инскип.
Они сидели в красивом помещении – в одной из комнат их номера в лондонском отеле Кларендон.