Жена дитя
Шрифт:
Со всем талантом мистера Свинтона к карточной игре на это ушло несколько месяцев.
После отъезда из Нью-Йорка его друга мистера Лукаса он больше не встречал голубой – только ястребов.
Земля свободы для него не годилась. Птица на ее гербе, истинный представитель рода хищников, казалось, вполне соответствует характеру граждан, и как только было получено достаточно денег, чтобы купить два места на «кунарде» – второго класса, разумеется, – супруги отправились в поисках более подходящего климата.
Вернулись
Дойдя до конца Бонд-стрит, Свинтон повернул в ту сторону; сев на двухпенсовый «бас», он вскоре вышел недалеко от своего жилища.
– Уехали! – воскликнул он, входя в недавно снятую квартиру и обращаясь к красивой женщине, живущей с ним.
Это была Фэн – раздраженная и напряженная, но снова в женском платье. Фэн, у которой почти отрасли прекрасные волосы, больше не одетая лакеем, но вернувшая себе достоинство жены!
– Уехали? Из Лондона? Или только из отеля?
Вопрос свидетельствует, что она по-прежнему в курсе планов мужа.
– И оттуда и оттуда.
– Но ты ведь знаешь, куда они уехали?
– Нет.
– Думаешь, они покинули Англию?
– Не знаю что и подумать. Выехали из Кларендона двадцать пятого – десять дней назад. И как ты думаешь, кто приходил к ним в гости?
– Не знаю.
– Угадай.
– Не могу.
Она могла догадаться. У нее была одна мысль, но она держала ее при себе, как и другие мысли об этом человеке. И если бы произнесла его имя, оно прозвучало бы «Мейнард».
Но она ничего не сказала, предоставляя мужу возможность объяснить.
Он так и поступил, развеяв ее догадку.
– Это был Лукас. Тот крепкоголовый грубиян, с которым мы встретились в Ньюпорте, а потом в Нью-Йорке.
– Да; лучше бы ты с ним никогда не встречался. Он оказался бесполезным спутником, Дик.
– Знаю. Может, я с ним еще посчитаюсь.
– Итак, они уехали. Вероятно, это конец. Ладно, пусть будет так, мне все равно. Я довольна уже тем, что снова оказалась в моей родной старой Англии.
– В такой дешевой квартире?
– В любой. Лачуга здесь лучше дворца в Америке! Я предпочитаю жить на лондонском чердаке или в такой жалкой квартире, чем стать хозяйкой богатого дома на Пятой авеню, в котором ты с таким удовольствием обедал. Ненавижу эту республиканскую страну!
Слова вполне достойны произнесшей их женщины.
– Я еще стану хозяином, – ответил Свинтон, имея в виду не страну, а дом на Пятой авеню. – Стану его хоязином, даже если на это придется потратить десять лет.
– Ты намерен отправиться за ними?
– Конечно. Я не собираюсь сдаваться.
– Может, ты упустил последнюю возможность.
– Ба! Мне нечего опасаться с этой стороны – такой простой и некрасивый тип! Конечно, он тоже охотится на нее. Что с того? Он не того стиля, который нравится мисс Джули Гирдвуд. К тому же, у меня есть основания полагать, что матушка этого не допустит. Если я и упустил возможность, то за это нужно благодарить только тебя!
– Меня! А я тут при чем, хотела бы я знать?
– Если бы не ты, я был бы здесь несколько месяцев назад; и сумел бы помешать их отъезду; или, еще лучше, нашел бы предлог отправиться с ними. Вот что я мог бы сделать. Мы потеряли много времени, добывая деньги на два билета.
– Конечно! И я должна за это отвечать? Мне кажется, я свое дело сделала. Похоже, ты забыл, что продал мои золотые часы, мои кольца и браслеты, даже мой бедный футляр для карандашей!
– А кто все это тебе дал?
– Как хорошо, что ты это вспомнил! Я жалею, что принимала все это!
– А я – что давал.
– Негодяй!
– Ты ловко подбираешь слова – все отвратительные.
– У меня есть для тебя еще одно, еще отвратительней! Трус !
Это его проняло. Возможно, единственное слово, способное его затронуть: он не только чувствовал, что это правда – он знал, что жена знает это.
– Что ты хочешь этом сказать? – спросил он, неожиданно покраснев.
– То что сказала. Ты трус и знаешь об этом! Ты можешь оскорбить женщину, если тебе не грозит опасность; но когда против тебя мужчина, ты трусишь и ни на что не способен. Вспомни Мейнарда!
Впервые подобное обвинение было произнесено открыто; хотя не один раз с Ньюпорта думала она о той хитрости, с помощью которой ее муж избежал встречи с человеком, имя которого она произнесла. Он считал, что она только подозревает и ничего не знает о содержании письма, доставленного слишком поздно. Он изо всех сил старался это скрыть. Судя по ее словам, она знает все.
И она действительно знала. Джеймс, коридорный, рассказал ей, о чем говорят слуги в отеле; добавив к этому свои собственные наблюдения, она все поняла. Она знала, что ее подозрения тревожат Свинтона; но ее знание вывело его из себя.
– Повтори! – воскликнул он, вскакивая на ноги. – Повтори, и клянусь Господом, я разобью тебе голову!
С этой угрозой он схватил стул и занес его над ее головой.
Хотя они и раньше часто ссорились, но до такого никогда не доходило. Он угрожает ударить ее. Она не обладает ни ростом, ни силой – только красотой, а ее муж – и тем и другим. Но она по-прежнему не верила, что он ее ударит; и понимала, что если дрогнет, должна будет всегда ему покоряться. Даже не сможет демонстрировать вызов.