Жена напрокат
Шрифт:
И всё равно надо решать смирно эту теорему.
Итак.
Дано: порядочная жена верна и любовнику, и мужу. Требуется доказать, что порядочный муж терпелив к любовнику жены.
Бррр!
Но надо, Федюня! Надо!
Раз порядочная женщина обратила на этого коллайдера внимание, значит, он тоже порядочный. Жена порядочная, муж порядочный, любовник порядочный. Порядочный треугольник!
Все порядочные!
А порядочные люди топорами не кидаются.
И я не буду.
Первой мне встретилась милая тёщенька.
– Ну
В присутствии близких слёз тёщенька единогласно и без митинга высказалась за поцелуи.
На этом и закончился наш вступительный словесный переброс.
Вот золотой человек!
Вот кто истинно желает зятю долгой и счастливой жизни! Она ж превосходно знает, что зацелованный человек живёт на двенадцать лет дольше.
Мы срочно в охапочку и за крепкие поцелуйчики.
По-родственному.
Нацеловались мы со сладкой тещёнькой…
Отдохнул я чуток и говорю:
– Что же вы не следите за доченькой? Пока я прохлаждаюсь с сыном по санаториям, тут вашу любимую доченьку слопают. Откинет же ещё новенькие адидасы! Вы видели её губы?
– Ну что губы!? Что губы!? Да это ж банальная простуда!
– Я двадцать лет с нею изжил и ни разу не было в 35-градусную жару у неё простуды!
– Ну и что? Человек вон тоже жил, жил, жил – и валенки на сторону. А раньше ни разу ж не помирал!
– Как она тут развлекается? – Подумал: «Под кем?» Но вслух корректно уточнил: – И с кем? Вы знаете?
– Какие ещё развлечения? Вы что, забыли, что моя доченька замужем? Не лично ли за вами?
– Лично-то лично. Да губы кто ей так безобразно погрыз? Кого мне вызывать на дуэль?
– Вызывайте на дуэль свою больную мнительность да подозрительность. А моя доченька чиста перед вами, как стёклышко!
– А я хочу знать, кто погрыз это стёклышко и не порезался?
– Не смейте ни в чём подозревать мою дочь! Она не прости-господи какая там! Моя дочь – порядочная женщина!
– В том-то и беда, что порядочная. Во сколько наша порядочная прибывает домой?
– В семь. Как часы! Точна как швейцарские часы!
Мне не хотелось, чтоб первый же день моего приезда подмочила схлёстка с женой. Позвоню. Звонком я как бы предупрежу, чтоб она по старой памяти нечаянно не стриганула после работы в мироновские палестины. Хочешь мира – греби сразу до хаты!
Она, похоже, сильно огорчилась моему звонку.
– Ты почему недоотдыхал весь свой срок?
– Это у тебя надо спрашивать.
– За сколько лет первый раз вырвал путёвку и притерпужил раньше срока!
– Ну что теперь? Ребёнок родился. Назад не впихнёшь… Ты во сколько сегодня придёшь?
– Не знаю.
– Уходишь в незнанку? Подсказываю. Матушка говорит, что ты тут в моё отсутствие в семь засвечивалась дома.
– Ну-у!… Матушка-то точно в семь будет дома.
– А ты, светлуша?
– После работы мне надо заскочить к Миронову…
– К чему этот прыжок влево?
– Это ты так считаешь.
– Ты уже два месяца в новой конторе! К чему эти левые забеги до полуночи и длинней?
– Хоть я и в новой, но надо навести бухмарафет в старой. Я обещала… Он там зашивается один… Принимала у него бухгалтерию – всё тёмно, запущено. Пока всё осветишь, распутаешь…
– Кто-то запутывал долгими годами, а ты распутывай? И сколько на это тебе надо лет? Ты ж уже в другом месте работаешь!
– Или ты тормознутый? Я ж обещала чисто по-человечески! Не могу я вот так бросить… Надо довязать кой-какие хвосты… Надо погрести кой-какие пустяки.
– Пустяки спокойно оставляй Миронову, и в семь я тебя жду дома.
– Жди. Я не запрещаю. А я поеду туда.
– Родина зовёт?
– Она, родимая… Ну надо ж концы подгрести!
– Кончай с концами. Кончай этот левый сексбол. В семь жду!
– Я не возражаю.
Семь ноль-ноль.
Её нет.
Звоню в мироновскую шарашку.
Отвечает рубач.
Оказывается, на весь притонелли остались лишь трое. Этот охранник, бабальник Миронов и наша орденоноска порядочная.
Прошу позвать её.
– Генсек! – докладываю ей. – Меня потрясает ваше служебное рвение. Пахать в две смены в разных заведениях – это очень, наверно, трудно? Ну зачем вы рвётесь на безоглядный износ? Слопают же ведь!
– Но не тебя же!
– А останки хорони я? Гробчик-веночек-свечулечки заказывай, могилку рой, слёзки лей, в грудку себя колоти… Мне только это и остаётся? А кому-то только радость? К чему такое грубое разделение обязанностей? Я ни с кем и ничем не желаю делиться. Всё гребу себе. Весь банк!
– Я не возражаю. Греби. Но где-то в районе полуночи. Пожалуйста! Хоть большой ложкой!
– Мадам! Кончай меня кошмарить.
Как человек весьма воспитанный, я считаю своим высоким долгом предупредить, чтоб потом вы не говорили обо мне: ах, какой он несносный коварец! Если ровно через час вы не будете блистать своим присутствием дома, я, извините, поеду вас встречать с дружком Топориком. И уж тогда у кого-то на плечах может не досчитаться дурьей курьей сообразиловки. Товарищ местоблюститель, извини, но я предупреждаю, это не чёрный юмор. Это суровая необходимость. Время пошло!
– Не пуржи! – вяло порекомендовала она.
Я смолчал и вежливо положил трубку, разыскал в кладовке свой лёгкий баклушный топорец с кривой рукояткой и стал точить его напильником.
Вжик-вжик. Вжик-вжик…
Влетела ко мне в комнату мёртволицая тёща.
– Я слышала весь ваш разговор. Что вы делаете?
Вжик-вжик. Вжик-вжик…
– Точу топор. Пойду с ним встречать нашу многознамённую порядочную в сопровождении панка Миронова.
Вжик-вжик. Вжик-вжик…
– Но зачем точить? Убить можно и так… обухом… И просто тупым…