Жестокий спрос
Шрифт:
— Не надо, Зин, не надо, теперь не вернешь… а я тебя жалеть буду, на руках носить…
Подхватил ее на руки и понес, она не противилась, только еще безутешней плакала. Зинка сломалась и смирилась, догадался Семка, убыстряя шаги и не выпуская из глаз низенькую сарайку возле конюшни, где хранилась старая солома. Толкнул ногой дверь, упал вместе с Зинкой на твердые, колючие соломины, жадно запустил руку в вырез платья, в мягкость и трепет девичьей груди.
— Ой, Сема, ой, Сема… Гришенька!
Но уши Семке, как ватой, забило горячими толчками собственной крови. Скороговоркой частил:
— Поженимся, жить будем, меня на курсы
В какие-то секунды Зинка еще пыталась слабо оттолкнуть его от себя, но быстро, разом обмякла.
Через несколько месяцев Семка вернулся с курсов и его назначили десятником. Теперь на деляне он был самым главным после начальника лесоучастка. Первое время больше присматривался. Не торопился, торопиться ему было некуда.
Старый Анисим неожиданным взлетом сына был обрадован донельзя, даже немного выпрямился. Мечтал о внуках — у Семки с Зинкой дело двигалось к свадьбе.
Свадьбу сыграли в конце зимы, тихую и скромную, по времени.
— Сема, — вскинулась как-то ночью Зинка. — А если вдруг да Гриша вернется?
— Не вернется, — задремывая, успокоил Семка. — С того света еще никто не ворочался. Спи.
Но Григорий объявился. Вынырнул из неизвестности длиннющим, развеселым письмом. Писал, что он живой и здоровый, а весточки до сих пор не мог подать потому, что не имел возможности. Вернется домой, тогда расскажет подробно. В конце письма шли поклоны родным и соседям, Зинке отдельно.
Семен известие встретил спокойно, а Зинка не сдержалась и заплакала. Ночью, в первый раз, повернулась к мужу спиной. Семен крякнул, но промолчал.
Война догорала, катилась к своему закату, а жизнь, какая уцелела, шла дальше.
На должности десятника Семен заматерел, не только обличием, но и повадками. Кто бы подумал, что у зеленого лопуха столько ума возьмется. Осмотревшись, дело на деляне повел так, что на него ни начальство, ни рабочие не были в обиде. Иная бабенка до того за день умается с лучковой пилой, что ей уже никакой разницы нет — напилила она положенное количество кубометров или не осилила. Да пропади все пропадом! Другой десятник поорал бы, погрозил, но Семен только белесые брови нахмурит, промолчит. А норму запишет полностью. Как он концы с концами сводил — никто не знал. Давно уже называли его уважительно — Семен Анисимович. Старик Корнешов не мог нарадоваться, видя, что младший сын все крепче становится на ноги.
Возвращения Григория Семен ждал спокойно. В том, что случилось, решил он, никто не виноват. Война виновата, если разобраться, а с нее взятки гладки. Зинка попробовала еще раз отвернуться от него в постели, но Семен ее упрямство быстро переломил. Зажал здоровой рукой жене рот, чтобы старики не услышали, и крепко поучил. Зинка одумалась.
Григорий вернулся домой летом, в сорок шестом году. До Касьяновки от райцентра шел пешком по узкой, полевой дороге. Шел и пел песни. Заканчивал одну, начинал другую. В нем теперь трудно было признать того высокого, нескладного парнишку, каким провожали его на фронт. Телом выправился, раздался в плечах, а лицом постарел, под глазами морщины, виски побиты сединой.
Увидев в переулке свой дом, Григорий не удержался и побежал. Даже калитку не стал открывать, махнул через заплот.
Разговоры, расспросы — кажется, конца им не будет. Старики Невзоровы держали сына за руки и боялись выпустить. Но мать первой опомнилась, кинулась собирать на стол. Не успели за него
Старики Невзоровы в своих письмах про Зинаиду ничего не сообщали, только передавали, как ни в чем не бывало, от нее приветы. Сейчас мать, не скрывая недовольства, зыркнула на гостей — могли бы хоть попозже… Зинаида глядела в пол, Григорий, почуяв неладное, растерянно оглядывал родителей и пришедших. Быстрее всех нашелся Семен. Чтобы все сразу поставить на свои места, радостно раскинул руки и прошел к столу, не дожидаясь приглашения:
— А мне на работе сказали — сосед у вас вернулся. Ну, мы с женушкой и сюда скорей, дорогого гостя встречать. Вот праздник дак праздник!
Вынул из карманов две бутылки водки, со стуком поставил их на стол. Снова раскинул руки и двинулся к Григорию, они обнялись. На Григория жалко было смотреть. Но он подобрался, сумел еще улыбнуться, позвал всех к столу. С Зинаидой так и не поздоровался. За столом, когда подняли первую рюмку за фронтовика, они на секунду встретились взглядами, и Зинаида часто заморгала, отворачиваясь. Семен незаметно, но сильно пнул ее по ноге. Она улыбнулась, сделала вид, что ровным счетом ничего не произошло.
Застукали двери и больше уже не закрывались. Валом валили соседи. В избе стало шумно от громких голосов, клубами поплыл табачный дым, смешанный с ядреным запахом сивухи. Скоро привели Егора Завалихина с гармошкой, и старая невзоровская изба загудела, заскрипела половицами от неистовой, хмельной пляски. Гуляли всю ночь, до самого утра.
Проснулся Григорий только после обеда, на сеновале. Открыл глаза, долго смотрел на косой солнечный луч, который проникал в щель и в котором густо плавали пылинки. Голова болела — хватил вчера лишку. На душе было погано. Только сейчас доходило до него, в полной мере, — Зинаида чужая жена. Та самая Зинаида, о которой он не забывал, которую всегда помнил. И когда их, молодых десантников, выбрасывали за линию фронта, и когда их крепко потрепали, и когда он остался один и бродил по лесу, и потом, в партизанах, и еще, всю оставшуюся войну, — он помнил ее огромные, черные глаза и теплые, соленые слезы на своих губах во время проводов. Не раз смерть пыталась схватить его за глотку, но он выворачивался, и опять же помогала мысль, что в далекой Касьяновке ждет его Зинаида. А теперь она — чужая жена.
На лестнице послышалось кряхтенье, на сеновал залез старик Невзоров.
— Голова-то сердится, поди?
— Есть немного, — хрипловато отозвался Григорий. — Поправить бы ее, тятя.
— Дак за тем и прилез. Спускайся быстрей.
Снова сели за стол. На старые дрожжи хмель быстро ударил в голову. Старик Невзоров понимал, что на душе у сына невесело, и пытался развеселить его. Но Григорий, хмурый и молчаливый, упорно смотрел в пол, на шутки не откликался. Старик крякнул.
— Ты вот чего, Григорий, плюнь на нее. Да нынче бабы вон штабелями лежат, любая голову сломит, за тебя побежит.
Григорий на эти слова не отозвался, сказал совсем о другом.
— Пойду, тятя, по деревне пройдусь.
— Пройдись, пройдись, оно понятно, дело-то тако…
Григорий вышел на улицу, долго стоял напротив дома Корнешовых, расставив ноги и покачиваясь с носков на пятки. И опять думал, наливаясь неиспытанной раньше злобой, о том, что Зинаида — чужая жена. А ведь он мечтал назвать ее своей.