Жиголо
Шрифт:
Я почувствовал, что предмет, препятствующий моему взлету к неизведанным мирам, исследуют самым тщательным образом. Так, должно быть, любознательные ученые из экспедиции Ж.
– Ж. Кусто изучают фауну и флору Тихого океана.
– Ух!
– вынырнула пытливая женщина из глубоководной бездны "джакузи".
– Какой там буй!
– Воскликнула.
– Там атомная подводная лодка Щ-29!
– Щ-29?
– удивился я.
– Как интересно.
– Ну точно!
– потекшая тушь окаймила её глаза и моя будущая женщина смахивала на сказочную экзальтированную принцессу.
– А что такое
– валял дурака.
– "Щедрый", - хохотала.
– С ума сойти, - губами обследовал женскую грудь, она была скользкой и напоминала плотные мячики с двумя ниппелями сосок.
– А двадцать девять?
– Сам догадайся!
Смеясь, мы посмотрели друга на друга и прекрасно поняли...
– Не пора ли субмарине войти в гавань, - предложила Александра.
– А почему бы и нет, капитан, - не противилась команда Щ-29.
Словом, случилось то, что случилось. Почти так, как поется в модных песенках: "Каждый хочет любить, и солдат и моряк. Каждый хочет иметь..." или "... и в гавань входили корабли", и их встречали декоративными взрывами петард и праздничными здравицами.
После благополучного завершения торжеств на воде, над и под ней они продолжились на суше - правда, после короткого отдыха.
– Может, бой хочет бай?
– поинтересовалась женщина, когда мы оказались в спальне, освещенной напольным светильником, похожим на яйцо динозавра.
– Я хочу, - обнял её за плечи, - тебя.
– Дай перевести дух, хуанито, - прилегла на мою грудь и внимательно взглянула.
– Что, родная?
– Лю-бу-юсь, - проговорила по слогам.
– Какой ты красивенький, уточнила, - у меня.
– Дурочка, - застеснялся.
– Какой есть.
– И отшутился: - Пацан как пацан.
– Пацан, а я...
– запнулась, - тетка.
– У меня никогда не было такой великолепной тетки, - и притянул её лицо к своему, - с глазами патового льда.
– Правда?
Я рассмеялся: поначалу все женщины кажутся такими недоступными, как кордельерские скалы, а когда они, прекрасная половина человечества, покорены, то происходит некое странное превращение: становятся чересчур доверчивыми и частенько глупенькими. Александра замахнулась, мол, как дам за дам. Я перехватил её руку, и мы принялись бороться, похожие со стороны на борцов вольного стиля. Понятно, что в конце концов победила дружба.
Женское тело было грамотным в любви, но давно не востребованным, выражусь столь не изящно. Прежде Александра сдерживала чувства, словно не веря в происходящее, затем, очевидно, убедившись в искренности моих чувств, решила не сопротивляться и плыть по бурному течению реки - реки первородного греха. Ее скуластое (с азиатинкой) лицо заострилось, в створках раковин век угадывались жемчужины зрачков, губы, наполненные энергией вожделения, были искажены в пароксизме наслаждения...
Она была потрясающе откровенной в любви, моя новая женщина. Она будто умирала, чтобы через несколько мгновений (или вечность?) воскреснуть.
– Прости, - говорила.
– Я совсем не думаю о тебе.
– Милая, - посмеивался, - я тот, кто думает о себе сам, как реактор АЭС.
– АЭС?
– не поняла.
– "Атомное чувство - любовь, берегись-берегись его", песенка такая.
–
– Скоро подойдет реакция в реакторе, - шутил, - и тогда держись!
– А что было в ванной комнате?
– удивилась.
– Детские забавы, - ответил.
– Игра в "американку".
– Игра в "американку"?
Пришлось объяснить: частенько в школе мальчики и девочки спорят спорят по любому поводу. Проигравший обязан выполнить любое желание победителя, то есть исполнить "американку". И как правило, девочки стараются уступить.
– Почему?
Я отвечал: не может же она тащить пацана в укромный уголочек, чтобы там вволю потискаться, а мальчишки только об этом и думают, и делают. Александра рассмеялась: получается, я мечтала тебя, хуанито, затащить затащить с определенными целями?
– Наша цель - Майями!
– Майями?
– То есть райское наслаждение, - объяснил, - как там.
– Ты был в Майями?
– повторила вопрос.
– Нет, хотя думаю: эдем на земле, - ответил.
– У меня там школьный друг живет - Славка Седых...
– А я здесь с тобой, - её тело было шелковистым и палящим, точно песок на незнакомом океанском побережье с декоративными пыльными кипарисами, как в раю.
Это было последнее, что зацепило мое воспаленное от плотской услады сознание. Возникло впечатление, что моя восторженная душа воспарила из консервной оболочки тела и метнулась в некий туннель - то ли смерти, то ли вселенского перехода из одного измерения в другой.
С невероятной, близкой, должно, к скорости света душевная моя субстанция в 4,5 грамма перемещалась по туннелю, похожему на открытый космос беспредельной своей бесконечностью, сафьяновым мерцанием умирающих звезд и далекими, нарождающимися в муках химерическими галактиками... Затем впереди брызнул свежий рассвет, и с каждым мгновением он насыщался, словно этот незнакомый пространственный мир, как холст, пропитывался колером фанатичного живописца.
После последнего судорожного движения душа моя впадает в безбрежное пространство ультрамаринового наслаждения. Необыкновенная легкость потустороннего полета и радость освобождения от земных пут делают её бестолковой: беспечно кувыркается она в многомерном ОКЕАНЕ ЛЮБВИ.
И продолжается это до тех пор, пока из ниоткуда возникает воронка, которая, разрастаясь, начинает затягивать в смутное нутро свое беззаботную, как дитя в песочнице, душу. И когда субстанция в 4,5 мегатонн понимает, что возвращение в мрак жалкого плоского мира неизбежно, то исторгает из себя такой отчаянный вопль - вопль обманутой души, что, кажется, сама она гибнет навсегда в ослепительной вспышке ядерного оргазма...
– Тише, милый, тише, - слышу знакомый голос, - ты весь район перебудишь. И особенно телефонисток АТС.
– АТС?
– Телефонная, говорю, станция. Здесь рядом. Там такие барышни, засмеялась.
– Еще прибегут...
– Прости, - пытаюсь восстановить дыхание: душа вновь вернулась в консервную банку тела, и это возвращение трудное.
– Кричал, что ли?
Александра смеется: если бы так - орал, как гиббон с бананом на баобабе, на которого охотится царь зверей.
– Я - гиббон с бананом?
– обижаюсь в шутку.
– А ты тогда кто?