Живущие в подполье

Намора Фернандо

"Мы живем среди мертвецов, Васко, - говорит Жасинта. - Мертвецов, которых завели и которые притворяются живыми, пока завод не кончится. Но они пустые, иссохшие, гниющие изнутри". Жасинта, разумеется, права. Однако эта правда относится лишь к ней самой и той потребительской среде, которую она представляет и в которую вросла корнями. Но народ Португалии, хотя и израненный, хотя и скованный тяжким сном, остается живым и бессмертным. Остаются живыми и Полли, этот маленький человечек с могучей душой великана, и дочь писателя Озорио, доведенная пытками до психического расстройства, но не выдавшая товарищей по подполью, и студент, который проглотил осколки стекла от часов, чтобы изранить себе внутренности и лишить полицейских палачей возможности вырвать у него признание, и тот рабочий, который в тюрьме отрезал себе язык... "Они не были поражены гангреной. Для них тюрьма не стала могилой".

Роман "Живущие в подполье", отразивший мрачную действительность Португалии времен салазаро-каэтановского господства, вместе с тем проникнут оптимизмом и светлой верой в конечную победу освободительных сил. Вера эта, сначала едва мерцающая во мраке фашистской ночи, постепенно превращается

в луч света, который разгорается все ярче. Но писатель (как, впрочем, и его герой Васко Роша) отлично сознает, что освобождение может прийти лишь в результате упорной, самоотверженной борьбы. Точно так же он знает и силы, способные на эту борьбу; разумеется, это не фрондирующие интеллигенты завсегдатаи литературных кафе, сопротивление фашизму которых не шло дальше лирических од. Силы эти таятся в недрах народа. Потому одна из наиболее ярких сцен романа - своеобразная забастовка лиссабонских транспортников, когда никто работы не бросил, но плату за проезд кондукторы принимать отказывались. Жители кварталов бедноты, которые раньше никогда не пользовались транспортом, целыми семьями, одетые по-праздничному, садились в трамваи, автобусы, троллейбусы и часами катались. Все смеялись, шутили, подбадривали друг друга. Это был взрыв непокорности, парализовавший даже полицию, предвестие небывалых событий, способных опрокинуть существующий порядок.

Вера в народ, в то, что в конечном счете решающее слово скажут его лучшие сыновья, активные борцы за его счастье, не покидала Васко Рошу даже в минуты самых горьких его разочарований. Недаром для него всегда оставались примером несгибаемой воли и ясного духа такие люди, как Полли и Шико Моура. Навсегда запомнилась ему тайная постановка политзаключенными в крепости-тюрьме в Ангре пьесы, приуроченной ко дню Октябрьской революции.

Роман Фернандо Наморы поражает прежде всего своей удивительной насыщенностью. Богатство мыслей, эмоций, тончайших психологических наблюдений и точных бытовых деталей и в то же время предельная сжатость придают повествованию драматическую напряженность.

И хотя фабула романа строится как цепь различных по масштабу и значению звеньев, произведение благодаря своему внутреннему динамизму приобретает особую целостность и выразительность. Многие из этих звеньев-эпизодов могли бы послужить прекрасными сюжетами для самостоятельных новелл. Однако это не вставные эпизоды, не архитектурные украшения "литературного здания", которых могло быть и больше и меньше. Нет, это части, неотделимые от целого и составляющие в своем единстве плоть повествования. Избранная писателем архитектоника дает возможность для широкого охвата событий и создания целой галереи персонажей.

Роман "Живущие в подполье" - произведение гневное, обличительное, полное скорби о гордой нации, достоинство которой долгие годы втаптывалось в грязь фашистским сапогом. Вместе с тем оно проникнуто глубокой убежденностью в неизбежности, неотвратимости социальных перемен и верой в конечную победу народа.

В.Гутерман

ЖИВУЩИЕ В ПОДПОЛЬЕ

I

Всякий раз происходило почти одно и то же. Он смотрел налево, туда, где расстилался проспект, похожий на реку перед впадением в море, смотрел направо, где эта река задерживалась на мгновение, образуя водоворот на площадке перед кафе - огражденное стеклом, оно было защищено от ветра, но зато лишено его свежего дыхания, - в кафе собиралась молодежь, в основном девушки с желтыми от никотина пальцами, они листали тетради, исчерченные замысловатыми геометрическими фигурами (должно быть, поблизости находилась школа, и в этот послеобеденный час из классов доносился невнятный шум), потом нерешительно шел дальше, к автобусной остановке. Остановка была напротив кафе. Там ему мог повстречаться и государственный служащий, мечтающий поскорее добраться до дома, чтобы, облачившись в пижаму, ожидать начала телепередач, и подозрительный субъект в темных очках, который пропускает автобусы один за другим, делая вид, будто ждет следующего; почувствовав, что на него начинают обращать внимание, он со всех ног бросается к ближайшему телефону-автомату, с лихорадочной поспешностью набирает номер и возвращается на остановку - наблюдательный пост, с каждым разом все менее уверенный в успехе своих маневров, и вдруг куда-то незаметно для всех исчезает, а в это время девушка в кафе сердито подзывает официанта: "Долго мне еще дожидаться кофе?", другая тоже пользуется случаем: "Принесите мне круглое пирожное, да посвежей!" и после короткой паузы, хотя официант уже скрылся за перегородкой, добавляет с рассеянным видом: "И пачку сигарет "порто". Итак, он посмотрел налево и неожиданно для себя увидел, что деревья с прошлой зимы выросли, точно дети, вдруг превратившиеся в подростков, снова посмотрел направо, где вздымались асфальтовые берега и сумерки уже опускались на город, и, прежде чем решиться следовать дальше, задержался еще на несколько секунд. Он невольно взглянул на часы, чтобы сверить их с гигантским Тиссо, взгромоздившимся на крышу небоскреба на площади, совсем забыв о том, что сверил их минутой раньше и этот ненужный жест мог окончательно разоблачить его перед теми, кто, возможно, за ним наблюдал.

Всякий раз на этом проспекте, напоминающем реку, происходило более или менее одно и то же. Река торопилась слиться с морем, иногда она приостанавливала свой бег, закружившись в водовороте, и вновь устремлялась вперед; но пока он пробирался в людском потоке, многое могло случиться, многие могли узнать его, скульптора Васко Рошу, с которым почтительно раскланивалось пол-Лиссабона (со скульптором или только с его именем, известным всем и каждому, и с его знакомой по портретам физиономией - в сущности, сейчас не имело значения), многие могли проследить за ним и уличить его. Поэтому он настороженно вглядывался в безликую толпу, опасаясь того, что таила за собой эта безликость. Он смотрел на людей с раздражением и боязнью, словно ему приходилось выдавать себя за другого, а он отлично знал свою неспособность к притворству. Васко постоял немного у витрины писчебумажного магазина, чтобы отвязаться от назойливого

попутчика, по всей вероятности выбравшего для своей прогулки тот же маршрут, сделал вид, будто не замечает кривой улыбки и откровенно злобного взгляда той дамы, что жила в доме Барбары и почти всегда выводила на прогулку своего обожаемого сеттера ("Ну, ленивец; поторапливайся же, мой мальчик") как раз тогда, когда Васко выкраивал время для встречи с Жасинтой, и не удержался от улыбки, услыхав заразительный смех, - какой-то шалопай подзадоривал приятеля: "Ты вечно похваляешься тем, что ты настоящий мужчина, посмотрим, как у тебя с ней пойдут дела". Внезапно высоченная иностранка в коротком платье с декольте, открывающим спину, точно платье было разорвано пополам, решительно пробралась сквозь толпу, ожидающую автобуса; увидев, что портье зазевался или отлучился со своего поста, он направился прямо к лифту с видом поспешным и непринужденным, словно и в самом деле жил в этом доме. Пока лифт спускался на первый этаж (он, как нарочно, всегда оказывался на самом верху и двигался ужасно медленно), он стоял спиной к двери и, роясь в карманах и в портмоне, разыскивал какую-то бумажку, чтобы любой вошедший подумал, будто он занят важным делом, он усердно вел поиски, оправдывающие его присутствие в подъезде, что не мешало ему следить за служебным лифтом, откуда в любую минуту мог появиться владелец корзины с бакалеей и хозяйственными товарами, оставленной на последней ступеньке лестницы, - разумеется, сплетник и продувная бестия, - и прислушиваться к нарастающему гулу голосов, который угрожал в любую минуту обрушиться на него из двери слева, а может быть, какая-нибудь проныра, из тех, что любят совать нос в чужие дела, уже приготовилась отодвинуть щеколду.

Предосторожности и страхи школьника. Иногда ему казалось, что весь город следит за ним. Не только на этом проспекте, на этой автобусной остановке, в этом вестибюле, за дверями, на безлюдных лестничных площадках, но и повсюду, в любом месте, где бы он ни был и куда бы ни направлялся. Даже тогда, когда скрывать было нечего, он опасался быть узнанным. В этом сказывался смутный ужас, с детских лет вызывавший у него заторможенность реакций, беспричинное чувство вины и робкое желание признаться в ней, искупить ее; сказывалось влияние удушливой атмосферы отчего дома, где каждый, как в скорлупе, замыкался в собственном мире, полном призрачных обид, память о вечно сердитом отце, который не умел ни улыбаться, ни слушать, ни сходиться с людьми, память о других взрослых, которые, воздвигнув стену мелких условностей, строго отмеряли каждый шаг Васко; сказывался горький осадок тех лет, когда приходилось не доверять посторонним, сидящим в кафе за соседним столиком, и даже некоторым товарищам - ведь отчаяние и пытки могли привести к предательству, не говоря уже о переодетых агентах полиции, - хотя они ничем не выдавали своего присутствия, оно сразу же ощущалось: становилось трудно дышать. С детских лет у него осталось внутреннее беспокойство: то ли тревога, то ли беспричинный страх, хотя в окружающем его мире ничто не менялось, и надвигающиеся лавиной приступы усталости, угрызения неспокойной совести лишь усиливали его замкнутость под бдительной и всепроникающей тиранией Марии Кристины.

Однако никто бы этого не сказал. Никто бы не сказал, глядя на суровое, хмурое, даже высокомерное лицо Васко, что перед ним слабый человек, уступающий всякий раз, как воля его сталкивается с волей других. Только Мария Кристина сумела разгадать его сущность, сломив последнее сопротивление Васко, но она оправдывала его, жалея, и, хотя за пятнадцать лет супружеской жизни изучила все слабости мужа, не придавала им значения. Он был ей нужен для удовлетворения капризов, чтобы было на ком вымещать раздражение, и она любила его, как можно любить беззащитное, не сопротивляющееся насилию существо, которое, даже принося нам страдания, снова и снова вызывает желание обладать им. Никто бы этого не сказал. Мрачный, раздраженный собственной трусостью и ложью, с постоянно кровоточащей памятью, он держался вызывающе, но и эта видимая агрессивность была обманом. Потому он и оказался здесь, хотя все его помыслы, всё накопившееся в болоте повседневности недовольство собой яростно требовали освобождения. От кого или от чего он жаждал освободиться? От Марии Кристины? От Жасинты? От того, что день за днем все сильнее поражала гангрена? Да, от Жасинты.

Прежде всего от Жасинты. От порочной Жасинты, показавшей ему, до какой степени унижения он может дойти. Но как от нее освободиться, если у него не хватало мужества взбаламутить болото, если последствий разрыва, взбаламученного болота он боялся гораздо больше, чем духовной деградации, и даже больше, чем тягостных сцен с Марией Кристиной. Деградация эта таилась где-то в подполье, откуда редко выплывали наружу сдерживаемые здравым смыслом мятеж и отвращение. Мария Кристина, которую то пугала жестокость фактов, казавшихся неправдоподобными, то удерживало сознание беспочвенности ее подозрений, никогда не знала, можно ли открыто взбунтоваться и обвинять (а как ловко, с какой настойчивостью умела она обвинять!) или же лучше ограничиться туманной недомолвкой, язвительным намеком, опаляющим медленным огнем. Жасинту же, чье коварство, по всей вероятности, граничило с безрассудством, обуздывала недозволенность игры, которую она с наслаждением вела.

Вот почему связанный по рукам и ногам постоянной необходимостью лгать и развращенный этой ложью Васко со дня на день откладывал разрыв, хотя эта операция, пусть и болезненная, излечила бы его от гангрены. Вот почему он снова поднимался на скрипучем лифте, который, достигнув третьего этажа, производил странный шум, словно кто-то дул в неведомый духовой инструмент, поднимался, не зажигая света, чтобы какой-нибудь сплетник не узнал его с лестничной площадки; вот почему он пришел сюда, как и позавчера, как, вероятно, придет и завтра, справившись предварительно, сможет ли Барбара предоставить в его распоряжение ту же комнату, что обычно, выдумав что-нибудь о своих занятиях, как и в прошлый, как и в будущий раз, чтобы усыпить бдительность Марии Кристины, и убедившись, что любовница, от продуманных неожиданностей которой он постарается оградить себя насколько возможно, все-таки придет после часа томительного ожидания.