Жульё
Шрифт:
Мама... баба... дядя Сталин...
Въелся накрепко урок
Взяли утром... разберутся...
Расстреляли... лагерь... срок...
Дурасников картинно закручинился, даже лапу выпростал из-под юбки. Пачкун ткнул вилку в белужий бок: что было, то было, чего теперь колотиться головой о стену?..
Мишка Шурф негодующе оглядел Помрежа: чудак на букву эм, гулять сошлись, не слезы лить, любит Васька поиграть в совесть народов, а деньгу того пуще привечает, вот незадача. Шурф потеплел, как ни старайся, Васек, прикинуться чистюлей, радетелем благ незащищенного бедолаги, заступником, чутко отвечающим
Общая пропитанность спиртным сказалась внезапно, градусаж застольных голов враз скакнул с низшего предела к высшему. Мишка врубил музыку, и веселье покатилось, понеслось вскачь. Почуваев едва успевал нырять в погреб, отставника несло: банки таскал понапрасну, ради единого огурчика или помидорчика, или патиссончика только для Акулетты; недопущенный к руке проститутки Почуваев возжаждал ее расположения стократно, вился вьюном, норовил уподобиться Дурасникову, чья лапища вольготно шныряла по Светке Приманке, уже не таясь, пухлым, желтоватым зверьком, скакавшим то по груди, то по крепкому животу, а то и ниже в местах и вовсе непотребных.
Фердуева пила мало, скорее вовсе постилась, только подносила рюмку к губам и макала кончик языка в белое вино.
Бело вино! Водка то есть. Нина Пантелеевна более других интересовалась парой зампред-Приманка, особенно женской ее половиной. Светка боязливо натыкалась на взгляд Фердуевой и чувствовала, как обдает жаром. Дурасников приписывал огненные приливы девицы собственной мужской неотразимости и наглел на глазах, как часто случается с трусами, не встречающими ожидаемых препятствий.
Первой кликнула банный клич Фердуева - пьянка обрыдла - нырнула в комнату при террасе, надела купальник.
– Мы что ж, будем навроде, как на пляже, не безо всего?
– Дон Агильяр тряхнул серебром седин и жиманул Наташку. Дрыниха ткнула его кулаком в ребро, мол, тебе-то что, любострастник, одеты, раздеты, ты-то при бабе, на чужой товар чего пялиться.
– Безо всего!
– пьяно взбрыкнул Дурасников и глупо рассмеялся.
А ведь если не лукавить, дурак, батенька, одновременно мелькнуло у Шурфа и его командира Пачкуна, обоим стало чуть тоскливо: как же распорядилась судьба, как перетасовались нравы в державе, если привычнее всего, чем выше кресло, тем глупее, а то и подлее хозяин.
Фердуева набросила шубу поверх купальника, замерла, в высоких сапогах, ослепительная и неприступная.
Мишка Шурф извлек из сумки поляроид, жестом указал Фердуевой на табурет, осиротевший после зачтения стихов Помрежем.
– Для журнала "Тайм", разрешите?
Васька подставил руку и женщина в вихре мехов вознеслась наверх.
Облака к тому времени совсем разбрелись по сторонам, солнце залило дачи, снега, сосны, заборы, теплицы, хозяйственные постройки. Апраксин зажмурился, показалось, что на террасе через дорогу мелькнуло знакомое лицо, вроде б кого-то напоминала женщина в царской шубе, похоже, голая или почти голая.
Кордо развивал по привычке теории справедливого устройства государства, уверяя Апраксина, что сейчас все наладится, мол, сила наша в том, что все, ну буквально
Фердуева спрыгнула с табурета и, как бы пытаясь удержать равновесие, схватила за плечи Приманку. Светка сжалась, побледнела, Шурфу показалось, будто хищная птица ухватила мышь-полевку. Оцепенение Светки на мог отрезвило всех, но только на миг; потому что Помреж рванул гитару к себе и ударил по струнам, заржав по-лошадиному, тем подчеркивая соответствие жеребячьей физиономии производимому действу. Васька играл тихо, надрывно, гитара сыпала чистыми, протяжными звуками, пел Васька вперемежку, чего взбредет в голову, и гулены подпевали, подвывали не в такт, но мощно, срываясь на крик, стекло дрожало, и Почуваев, единственный безгласый, не поддержавший нестройный хор, метался меж банками и стулом Акулетты, норовя попотчевать редкостную особь горячо любимыми разносолами.
Почуваев уведомил присутствующих, что отбудет в баню, заваривать чай и раскладывать сласти для гостей.
Фердуева запахнула полы шубы, смежила веки: Светка и не знала, что ей уготовано, не знала Приманка, что северные прижали Нину Пантелеевну, что Чорк избрал невмешательство, равносильное выдаче Фердуевой на растерзание, что над сторожевым предприятием нависла угроза, не подозревала Светка, что значит новый корпус института, какие доходы сулят новые площади, холлы, диваны, подсобки и прочие пространства, подпадающие под контроль братии, недремлющей с семи вечера до утра в городе, забывшем о ночной жизни уж скоро век.
Нина Пантелеевна внезапно поднялась, ни слова не говоря покинула гуляющих. Двинула по тропинке, ведущей к бане, оглядывалась то на дачу, то на желтую баньку, будто прикидывала что, на середине, равноудаленная от дачи и баньки подала голос, сначала вполсилы, потом заголосила рьяно.
Дошла до бани, потянула бронзовую, надраенную трудами Почуваева ручку, вошла в комнату с квадратным столом, сколоченным из толстенных брусьев, окруженным тяжелыми деревянными стульями с высокими спинками, медные лампы по углам, выстиранные и выглаженные рушники с петухами. Складно, чисто... пахло эвкалиптом, душицей, из открытого заварного чайника тянуло мятой.
Фердуева присела на край стола.
– Михал Мефодич, не слыхали, кричала я?
Почуваев недоуменно закатил глаза. Не слыхал, точно, отметила Фердуева, хорошо.
– Славно тут, - Фердуева относилась к отставнику не без симпатии: без выкрутасов, такой как есть, не важничает, не строит из себя, в делах честен, нетороплив, трусоват, как все нынешние мужики, дак это пакость повальная, измельчал сильный пол, погнуснел в безденежье и грызне за копейки.
– Нина Пантелеевна, - важно вступил Почуваев, видя одобрение в глазах хозяйки, - я тут все мозгую про подвал институтский, кумекаю, неплохое дело выгорает...