Жульё

Черняк Виктор

Фердуева распахнула полы шубы: интересно, старикану безразличны ее прелести или вида не подает, или опасается, все же кормилица, не с руки зенки таращить. Эм Эм засопел, Фердуева без труда смекнула: млеет отставничок, нет мужика, чтоб не взвихрился при взгляде на нее, хоть Почуваев - простая душа, хоть Чорк - ушлянец, хоть Филипп рыжий - с клыками до пола, хоть мастер-дверщик - красавец без затей. При воспоминании о последнем затошнило. Впечатлительна стала, мать твою! Нина Пантелеевна прикусила губу.

Почуваев мигом отметил досаду хозяйки, привычно вытянулся, казалось вот-вот забросит пятерню к козырьку.

– Недовольны чем, Нина

Пантелеевна?

Фердуева стряхнула дурноту, распушила волосы, вдохнула прочищающие глотку ароматы: полегчало и... Эм Эм вмиг расцвел. Ловит настроение на лету, отметила Фердуева, не каждому дано, ценное свойство и непонятно, откуда такая тонкость берется? Охотничий нюх, без мыслей и расчетов, чистая природа, дар предков.

Прошла к парной: добела выскобленные полки, плоский светильник под струганным потолком, градусник в чеканной оправе - подарок Пачкуна, вывезенный из Закавказья.

– Круто разгоняет?
– Фердуева постучала по градуснику.

Почуваев загодя включил электронагрев вполсилы, погладил стопку подзадных фанерных листов, запустил руку в короб с фетровыми колпаками.

– Ну... если раскочегарить на всю железку, до ста тридцати набежит, зависит, между прочим, от внешней температуры, от безветрия и от частоты входа-выхода, если народ мелькает туда-сюда, конечно, спадает жар, а если обстоятельно засесть, то глаза чуть не плавятся.

– Глаза плавятся?
– обращаясь к себе, переспросила Фердуева и улыбнулась неведомо чему. Почуваев почесал кабаний затылок, вроде как застеснялся непонимания.

Фердуева несколько раз распахнула дверь в парную и запахнула.

– Открывается внутрь? В парную?

– Так точно.
– Рапортовал Почуваев, привыкший на простые вопросы давать короткие, рубленные ответы.

– А положено наружу?
– Фердуева в курсе, что к чему.

– Положено, точно.
– Почуваев никак не мог вычислить, чем завершится объяснение про злополучную дверь. Бывало, Фердуева начинала вовсе с невинного, ты мелешь в ответ чепуховое, не подозревая подвоха и тут-то она тебе и вмажет до дрожи в мослах.

Прошли к квадратному бассейну. Хозяйка присела на корточки, разведя колени в стороны. Почуваев закатил глаза к потолку, подальше от лиха, рука Фердуевой рыбкой скользнула в воду и тут же отпрянула.

– Ледяная, Михаил Мефодич?

– А як жеж!
– отставник решил, что его хвалят.
– Чтоб кровь, Нина Пантелеевна, взыграла, чтоб забила по сосудам, смывая вздорное, бляшки там всякие-разные, чтоб мозги просветлели, омытые свежими соками. Суть дела в перепаде температур, ежели, конечно, сердчишко позволяет, без привычки жутковато, а закалку имеешь, лучшей встряски для организма не выдумать, главное, все натуральное, без химии, без тока, ультразвука и прочих излучений... чреватых... тут жар и холод, вечные спутники человека.
– В Почуваеве просыпался философ. Фердуева не перебивала, пусть треплется, может в запале ляпнет чего лишнего, такое случалось, не вредно дать выговориться, не перебивать, если человечка понесло.

Почуваев долго тарахтел, но ничего важного или напоминающего кончик нитки из клубка - потяни и распутаешь весь моток - не выплыло. Терпение Фердуевой истощилось, прервала:

– А банька вся целиком круто потянула?

Эм Эм поперхнулся. Ну, вот! Он про вечное, по здоровье, про жизнь, можно сказать, и смерть, а тут деньги, маета, подноготная грязь... зря, зря хозяйка испоганила миг всечеловеческой близости.

Прибыток, ясное дело, получали неправедным путем, иначе сдохнешь псом подзаборным, что там банька, еловый гроб не справишь на собственную кончину. Тут Почуваев, не подавая вида, повеселел: смерть свою полностью обговорил с женой, и ритуал, и все мелочи, и деньги расписал под каждый послесмертный шаг, начиная с отпевания в церкви до надгробного памятника. Отпевание приворожило Почуваева недавно, вдруг сразу решил: черт его знает с загробной жизнью, а если не брешут, лучше откупить царствие небесное за деньги, хоть и не товар, но и не пустая трата, вдруг одним отпеванием спишутся все до единого почуваевские грешки? Бог милосерд, и Почуваеву отпустит грехи, одним больше, одним меньше, грехов горы наворочены, а почуваевскую песчинку может и не заметят при распределении мест в райских кущах. Интересно, чтоб сказанула хозяйка, узнай про отпевание, уготовленное себе отставником: высмеяла бы? Выспросила резоны? Пропустила мимо ушей? Решила, что рехнулся на старости лет? Или возжелала бы и себе такого же завершения жизненного пути?

К стоимости баньки Фердуева боле не возвращалась. Почуваев деликатно смолчал, хоть и не слишком тонок, а уверился с годами, что козырять деньгами, даже перед людьми, к тебе расположенными, доверяющими и даже дающими эти деньги заработать, дело зряшнее.

Фердуева направилась к выходу, на пороге задержалась.

– Михал Мифодич, вы за мной дверь плотно притворите и слушайте, крикну я с середины дорожки, услышите или нет?

– Зачем это?
– изумился отставник.

– Игра такая.
– Фердуева запахнула шубу.
– Кричалки! Один кричит, другой не слышит.

– В точности, как в жизни, - высказал всеобщность размышлений отставник.

– В точности, - сверкнула зубами Фердуева и выпорхнула на улицу, выпустив на двор клуб белого пара.

Почуваев смотрел в оконце на удаляющуюся фигуру, вот замерла посреди дорожки, ворсинки шубы заблестели в лучах, вот рот открыла, парок поплыл, наверное кричит, а ничего не слышно: засасывают звуки рыхлые снега и прозрачные пустоты под высокими небесами. Ничего не слышно. Почуваев вернулся к столу расставлять розетки для абрикосового варенья.

После председателя исполкома к Чорку заглянул Филипп Рыжий. Тоже юркнул со двора. Чорк принял Филиппа вежливо, но без излишнего тепла. Не любили друг-друга, но дела делали, тут не до симпатий. Чорк усадил Филиппа, сразу налил полстакана водки, никаких разносолов не предложил, знал, что Филипп любит пить по-простому; как ни росло благосостояние правоохранителя, а лучше газетного листа с порезанной колбасой - вареной, только что с комбината, не сыщешь.

Филипп уже проведал через своих слухачей да нюхачей, что на его территории назревает конфликт. Не любил беспорядков в подведомственных ему домах и кварталах.

– Бойни не потерплю, - опрокинув стакан, крякнул Филипп.
– Тишину беречь надо. Тишина наш оплот. Нашумим лишнего, нагонят проверок, ревизий, обследований. Кому выгодно?

– Никому, - сумеречно согласился Чорк.

– Давай все выкладывай, без утайки.
– Филипп повторно налил в стакан из графина синего стекла. Все, конечно не расскажет, не мальчик, но что ни шепнет - все благо, если приплюсовать к сведениям, уже имеющимся, глянь картина и прояснится.

Чорк, сообразно собственным многолетним представлениям о доверии, поведал о назревающей схватке между Фердуевой и северянами.