Жут
Шрифт:
На мое счастье, аладжи словно ослепли от ярости. Они беспорядочно наносили удары, пытаясь настичь меня. Один мешал другому прикончить меня смертельным ударом; их топоры задевали друг друга. Они ревели, как раненые тигрицы, у которых похитили их детенышей.
Повернувшись спиной к скале, но не прижимаясь к ней, что мешало бы движениям рук, я отражал их удары, всякий раз выбирая нужный ход, то выставив чекан и парируя их удар, то сам нанося удар снизу, то ловко кружась, когда они наносили удар одновременно. Ни один из их ударов не попал в цель. Мое спокойствие лишь удваивало
Где-то посредине дороги все кричало, бурлило и бесновалось, словно сотни людей сражались друг с другом. Оба отряда стреляли из ружей; прозвучало несколько пистолетных выстрелов; началась рукопашная схватка. Мне стало боязно за друзей; мне надо было как можно быстрее отделаться от своих противников.
Лица обоих аладжи были почти иссиня-красны от злобы и напряжения. Они пыхтели; с их губ сочилась пена. Поскольку я парировал любой их удар, они стали замахиваться на меня ногами. Мне надо было это использовать.
Едва я отразил, вращая чекан, сразу два их удара, нанесенных одновременно, как Сандар поднял ногу, чтобы пнуть меня в живот, пока его брат снова заносил топор. Тотчас мой чекан опустился ему на колено, и я метнулся в сторону, чтобы не попасть под топор Бибара, парировать который у меня уже не было времени. Сандар рухнул наземь, воя от боли; топор выскользнул из его руки.
– Собака! – ревел Бибар. – Это твоя смерть!
Он так сильно размахнулся, что топор чуть не упал у него за спину. Мне уже нечего было бояться его брата, поэтому я переменил позицию и отскочил подальше от скалы. Бибар не мог меня ударить, потому что теперь я оказался сбоку от него. Я стал кружить возле него, смотря ему пристально в глаза, и в то же время переложил оружие из одной руки в другую; теперь чекан оказался у меня в левой руке, а сабля – в правой руке. Он повернулся вокруг своей оси, стараясь все время держаться ко мне лицом. Когда он заметил мою манипуляцию, то крикнул, издевательски усмехнувшись:
– Хочешь саблей меня ударить? Тогда тебе смерть, ты червь!
– Бей его! – крикнул его брат, сидя на земле и держась обеими руками за колено. – Он размозжил мне ногу. Бей его!
– Сейчас, сейчас! Он свое получит!
Я остановился, чтобы дать ему время для удара. Его чекан со свистом опустился; мой – я держал его в левой руке – взметнулся вверх; оба топора столкнулись. Конечно, он вложил больше силы в удар, чем я; я знал это заранее и этого добивался. Я выпустил топор, сделав вид, что он выбил его из моей руки.
– Так и надо! – проревел он. – Вот и нормально!
Он замахнулся во второй раз.
– Да, сейчас! – ответил я.
Мелькнула сабля – я метнулся от его топора, резкий удар – топор упал вместе с рукой, повисшей на нем; клинок отсек ее по локоть.
Бибар увидел руку, упавшую наземь; несколько секунд он оцепенело смотрел на обрубок, из которого лилась кровь, а потом перевел взгляд на меня. Его лицо почти посинело. Его глаза словно выкатились из орбит; он испустил какой-то рев, что напоминал скорее крик о помощи, в последний раз брошенный утопающим. Он поднял здоровый кулак, занося его для
Сандар, похоже, оцепенел от ужаса. Когда он увидел, как упала рука его брата, он подскочил. Вот и сейчас он все еще стоял, несмотря на раненую ногу. Его глаза смотрели на меня без всякого выражения; взгляд был пуст, словно взгляд трупа. Сквозь его обескровленные губы вырывалось шипение, смешанное со стоном; оно напоминало боязливое бормотание человека, получившего сильный удар; внезапно прорезалось громкое, ужасное проклятие, адресованное мне, но едва он поднял здоровую ногу, как другая подломилась. Он свалился.
Теперь я отделался от них и мог взглянуть на остальных. Напротив меня, прислонившись к скале, стоял Халеф и ударами приклада отбивался от двух противников. Третий лежал перед ним на земле. Ближе ко мне катался по земле еще один из нападавших. Справа от него лежал Оско, вцепившись в своего врага, как и тот в него. Каждый из них левой рукой удерживал руку противника, сжимавшую нож. А неподалеку от него Омар придавливал коленом еще одного из наших врагов; левой рукой он держал его за горло, а правой замахивался ножом.
– Омар, не убивай, не убивай! – крикнул я ему.
Тогда он отбросил нож и правой рукой тоже схватился за шею противника. Я метнулся к Халефу, которому помощь была нужнее всего, и саблей ударил одного из напавших на него по плечу, а другого – по бедру. Убивать их я не хотел. С воем они отшатнулись от него, после чего я избавил и Оско от его противника, подобрав лежавшее рядом ружье и ударив того прикладом по голове.
– О Аллах! – глубоко вздохнув, крикнул Халеф. – Ты помог в самую трудную минуту, сиди. Вот-вот они справились бы со мной. В конце концов, они сражались втроем против меня!
– Ты ранен?
– Сам еще не знаю. Но мой кафтан сильно пострадал; он лежит там. Они оторвали ему руки и раскроили ребра. Пожалуй, его уже не вернуть к жизни!
Разумеется, длинную накидку сорвали с него и изодрали в клочья. Маленький герой оказался в очень трудном положении, но ранен он не был, хотя от удара приклада, опустившегося ему на левое плечо, тело его саднило.
Оско тоже не был ранен, и лишь у Омара струилась кровь из глубокой резаной раны, рассекшей его левое предплечье.
Халеф ловко перевязал его клочьями своего кафтана. Я же направился к англичанину; он все еще лежал без движения, что встревожило меня. Я обследовал его и вознес хвалы Господу: лорд не сломал себе шею. Он дышал, и стоило мне энергично встряхнуть его, как чувства вернулись к нему; он открыл глаза, уставился на меня и промолвил:
– Good morning [39] , мастер! Вы так рано проснулись?
– Да, пора и вам взбодриться, иначе вместо доброго утра вам придется пожелать доброй ночи! Наверняка вы очень сильно ударились головой.
39
Доброе утро (англ.).