Жут
Шрифт:
Впрочем, для одного из них слово «любопытство» явно не годилось. На его лице читалось, пожалуй, совсем иное чувство; я бы назвал его ужасом.
Он был одет как штиптар-мусульманин: короткие, блестящие сапоги, белоснежная фустанелла [43] , красная куртка, украшенная золотом, с серебряным патронташем на груди, голубой пояс, из-под которого выглядывали рукоятки двух пистолетов и ятаган; на голове его виднелась красная феска с золотой кисточкой. Судя по одежде, он был человеком очень
43
Фустанелла – юбка в мужском национальном костюме у албанцев и греков.
Его худое лицо отличалось резкими чертами и было окрашено в сочный желтый цвет – дубильщики называют такой цвет «schutt» («осыпным»). Густая, черная борода, спускаясь двумя клинышками, доставала почти до груди; глаза его тоже были темно-черными; он не сводил с нас взгляда; он смотрел на нас широко раскрытыми глазами.
Рот его был приоткрыт; сквозь пряди бороды поблескивали белые зубы; правой рукой он сжимал рукоять ятагана; все его тело сильно подалось вперед. Казалось, он хотел броситься на нас с клинком. Я никогда не видел его, но, лишь взглянув, сразу узнал. Я шепнул Колами:
– Тот, желтолицый, – Жут? Не так ли?
– Да, – ответил он. – Плохо, что он нас увидел!
– Нет, для меня это даже хорошо; это ускорит развязку. Он узнал меня по вороному скакуну; он узнал каурого коня и лошадей аладжи; теперь он понял, что мы не только спаслись от нападения, но и сами расправились с углежогом и аладжи. Он уверен, что мы приехали поквитаться с ним, а поскольку лишь слепой не приметит англичанина, которого сам же заманил в шахту, то он поймет, что сперва мы направимся в эту шахту. Будь начеку! Игра начинается.
Мы оба ехали впереди. Оско и Омар следовали за нами. Халеф и лорд немного отстали, причем англичанин, увлеченный беседой с хаджи, даже не обратил внимание на стоявших мужчин. Но теперь он заметил их. Он осадил лошадь и уставился на перса.
Тем временем мы подъехали к двери хане и спрыгнули с лошадей; теперь мы могли внимательно смотреть за происходящим. Мужчины стояли от нас всего в дюжине шагов – не более. Я видел, как Жут поджал губу. На его лице выразились гнев и в то же время страх.
Линдсей пришпорил свою каурую лошадь, помчался вперед и осадил ее рядом с Жутом, чуть не опрокинув его. Потом он разразился речью, вместившей все известные ему крепкие английские выражения, а также бранные арабские и турецкие слова. Они столь стремительно слетали с его уст, что понять английские выражения было вообще невозможно. Одновременно он так бурно жестикулировал руками и ногами, словно его обуял злой дух.
– Что надо этому человеку? – спросил один из мужчин.
– Это старейшина, – пояснил мне Колами.
– Не знаю, я не понимаю его, – ответил Жут. – Но с человеком этим я знаком, и очень удивлен, что вижу его здесь.
– Это не тот англичанин, что жил у тебя с переводчиком и слугами?
– Да. Я даже не успел тебе сказать, что он
– Немедля! Мы отобьем у этих пришлых гяуров охоту воровать лошадей.
Он подошел к Линдсею и объявил, что тот арестован. Но лорд не понял его; он по-прежнему кричал и жестикулировал, а когда старейшина схватил его за ногу, резко отпихнул его ударом ноги.
– Аллах! – воскликнул служитель закона. – На такое еще никто не отваживался! Сюда, люди! Держите лошадь и снимите его!
Мужчины повиновались и подошли к лорду. Когда же они попытались его схватить, он взялся за ружье, вскинул его и закричал на мешанине из английских и турецких слов:
– Away! [44] I atmak! I atmak!
Он запомнил, что стрелять означает «atmak». Нападавшие спешно отступили, а старейшина сказал:
– Этот человек – сумасшедший. Он не понимает нас. Если бы здесь был переводчик, чтобы втолковать ему, что сопротивление бесполезно и только ухудшает его положение!
44
Прочь! (англ.)
Тогда я подошел к нему и сказал:
– Прости, старейшина, что я мешаю тебе исполнить свои обязанности. Но если тебе нужен переводчик, то я готов услужить.
– Так скажи этому конокраду, чтоб следовал за мной в тюрьму.
– Конокраду? Ты глубоко ошибаешься. Этот эфенди не крадет коней.
– Это он, раз мой друг, Нирван, так сказал.
– А я говорю тебе, что этот англичанин в своей стране – важный паша. Он красть не будет. У него дома лошадей больше, чем во всей Ругове.
Я говорил хоть твердым, но вежливым тоном. Похоже, это убедило старейшину в том, что я питаю очень большое уважение к его должности и персоне и он мог бы мной помыкать. Итак, он грубо накинулся на меня:
– Молчи! Здесь будет так, как я скажу! Этот англичанин украл лошадь, он вор, за это его накажут. Скажи ему это!
– Я не могу ему это сказать.
– Почему?
– Потому что это будет оскорблением, которое он мне никогда не простит. Я не хочу лишиться его дружбы.
– Так, значит, ты друг конокрада? Стыдись!
Он плюнул передо мной.
– Не делай так, старейшина, – предупредил я его. – Я говорю с тобой вежливо, а ты в ответ брызжешь слюной! Если такое случится еще раз, я заговорю по-другому, как ты того заслуживаешь.
Сказано это было довольно резким тоном. Жут смерил меня взглядом с головы до ног. Потом он кашлянул и сделал движение рукой, словно возбуждая гнев старейшины против меня. Это ему удалось и правитель Руговы тут же ответил мне:
– На каком же языке ты вздумал со мной изъясняться? Со мной подобает говорить лишь вежливым тоном; любой другой тон я наказываю самым строгим образом. Я плюнул в твою сторону, потому что ты назвал своим другом вора. И я имею на то право, а потому плюну еще раз. Смотри, вот тебе!