Жюль Верн
Шрифт:
На часах десять минут шестого, а Жюль Верн уже за своей конторкой. Очень трудно начать главу. Фраза должна быть неожиданной даже и для себя, словно кто-то предложил её, а ты сомневаешься, хотя сочетание слов в ней, её походка, интонация и физиономия (да, да, фраза имеет лицо, которое в одном случае улыбается, в другом оно печально) не вызывает никаких возражений; легко и просто встаёт на своё место вторая фраза, за нею третья и так далее. И только после того, как напишешь первую страницу, убеждаешься в том, что начало первой главы не там, где она вообще начинается, а где-то посредине и именно
Первая и вторая страницы даются большим трудом, требуют много усилий. Но как только переходишь к страницам третьей и четвёртой, всё вдруг становится и лёгким и приятным. Кажется, что тебе кто-то нашёптывает, подсказывает, диктует; и если герой улыбается — улыбаешься и сам, и если герой гневается — вслух гневно говоришь и сам. Жюль Верн работает и играет; любопытно посмотреть на него со стороны, когда он стоит за своей конторкой и довольно потирает руки или кому-то грозит пальцем и весело, раскатисто хохочет. Светит солнце. Где-то поют дети, им подтягивает мужской голос; дым из трубы соседнего дома вьётся спиралью и тает. В дверь кто-то стучит. «Войдите!» — говорит Жюль Верн.
В кабинет входит молодой, но уже сделавший себе имя адвокат Раймонд Пуанкаре. Он просит извинить его — дело не терпит отлагательств.
— Вас обвиняют в том, — неторопливо начинает Пуанкаре, — что вы будто бы оклеветали нашего учёного Тюрпена в своём романе «Равнение на знамя», — вы изобразили его сообщником разбойников с Бермудских островов. Я не читал этого романа, простите. Обвинение смешное, но оно обвинение. Мне придётся помучиться и понервничать. С одной стороны, — Пуанкаре театрально жестикулирует, — обвинитель отожествляет себя с изменником родины! Это уже…
— Чёрт знает что! — смеётся Жюль Верн. — Наш Тюрпен, изобретатель мелинита, пытался продать своё изобретение за границей. Герой моего романа Томас Рош несколько напоминает Тюрпена, но…
— Вы знакомы с ним? — спрашивает Пуанкаре, расхаживая по кабинету.
— Я хорошо знаком со всеми крючками и петельками юридической науки, и потому вопрос о личном знакомстве отпадает: знакомый не потянет в суд по такому поводу!
— Наиболее опасные враги наши — это все те, кто хорошо знает нас, — самодовольно произносит Пуанкаре, не называя автора этой весьма дряхлой от старости сентенции. — Хорошо уже и то, что судиться с Жюлем Верном означает идти в бой против целой дивизии в то время, когда у тебя только один взвод.
Пуанкаре самодовольно выпрямился, помахал цилиндром, огладил свою бородку, ту самую, которая спустя пятнадцать — двадцать лет всеми карикатуристами будет изображаться в виде копий и молний, направленных на противников Франции вообще и врагов лично его, французского президента. Жюль Верн дал понять, что он польщён сравнением себя с дивизией. Пуанкаре расшаркался и водрузил цилиндр на свою голову чуть набекрень, — так он надевает его всегда после удачно проведённого процесса в суде.
— Я решил не щадить самолюбия этого Тюрпена, — заявил Пуанкаре, уже стоя на пороге. — Я спрошу его, как говорится, в лоб: на какую именно сумму вы рассчитывали,
— Простите, — деликатно произнёс Жюль Верн. — Вы не читали моего романа «Равнение на знамя», боюсь, что вы напутаете в суде. Ради бога, простите! Герой романа Рош похищен пиратами, во главе которых стоит американец, владелец подводного корабля. Рош, таким образом, совершенно невольно становится пособником пиратов. Но в ту минуту, когда он видит французский флот, направляющийся к острову пиратов, когда он видит французский флаг и слышит хорошо известную вам команду: «Равнение на знамя!» — он — это вы, как мой адвокат, должны хорошо помнить — взрывает остров и погибает сам.
— Прекрасно, запомню, — несколько обиженно проговорил Пуанкаре.
— Ещё раз простите, — Жюль Верн прижал руки к сердцу и виновато посмотрел на Пуанкаре. — Нельзя, по-моему, считать Тюрпена обыкновенным шантажистом, вымогателем. Не забудьте, что я тоже в некотором роде юрист. Одну минутку, я хочу осведомиться о гонораре, который…
— Ни слова! — Пуанкаре закрыл глаза и принял позу актёра, играющего благородного дворянина. — Предстоящий процесс для меня не более как лихая кавалерийская атака. Спокойно продолжайте вашу работу. В суд не приходите. Я справлюсь!
Откланялся и ушёл.
«Этот справится, — подумал Жюль Верн, снова принимаясь за свой роман. — Мои друзья не ошиблись, рекомендуя эту восходящую звезду».
Спустя неделю Жюль Верн получил телеграмму:
«Тюрпен подал апелляцию первоначальный приговор оставлен в силе поздравляю буду завтра Пуанкаре».
— Я хочу получить то, что мне следует, — сказал Пуанкаре на следующий день. — И я получу сполна, если вы преподнесёте мне одну из ваших книг с надписью.
— Но это само собой разумеется, — сказал Жюль Верн. — Это же не гонорар!
— Это очень большой гонорар, — продекламировал Пуанкаре. — Я хотел бы иметь «Таинственный остров». Сохранилась ли у вас эта книга? О, какое счастье! Я буду обладателем романа про обезьяну, которая умеет всё делать не хуже людей!
Жюль Верн поморщился.
— Роман про собаку, обнаружившую убежище морского пирата — капитана Немо! — продолжал Пуанкаре.
Жюль Верн широко раскрыл глаза. Ему хотелось сказать молодому адвокату, что он ровно ничего не понял, ничего не увидел, но адвокат все с тем же самодовольным видом продолжал:
— И этот блестящий роман будет украшен автографом всемирно известного Жюля Верна!
Цилиндр на голове Пуанкаре пополз к затылку. Галстук-бабочка забил пунцовыми крылышками. Жюль Верн попросил адвоката спуститься в сад и там подождать минут десять — пятнадцать.
— Мои белые и жёлтые розы понравятся вам, дорогой мой сухопутный защитник, — сказал Жюль Верн, направляясь в библиотеку свою за «Таинственным островом».
Пуанкаре пошёл в сад. Жюль Верн долго думал над тем, что написать на титуле своей книги. Ему очень хотелось сделать такую надпись: «Читайте вдумчиво и внимательно, так, как читают школьники старших классов…» Просилась и такая: «Любите собак и обезьян…» Чернила высыхали на кончике пера. «Уж лучше бы он попросил у меня денег, — со вздохом произнёс Жюль Верн. — Ну что я напишу?..».