Жюльетта
Шрифт:
– Но вы же говорили, что имеете перед ним какие-то обязательства?
– Кое-какие есть.
– Тогда как же, в свете ваших принципов, вы терпите такое положение?
– Предоставьте это мне, Жюльетта. – Затем Сен-Фон переменил тему и снова выразил свое восхищение тем, как я подготовила нынешний вечер. – Вы женщина с безупречным вкусом и бесконечной мудрости; чем лучше я вас узнаю, тем больше убеждаюсь, что не должен расставаться с вами.
И потом впервые он обратился ко мне фамильярно, на «ты», и с торжественным видом разрешил мне, оказав
– Я буду всю жизнь служить тебе, Сен-Фон, если таково твоё желание, – ответила я. – Мне известны твои вкусы, я буду удовлетворять их и, если ты хочешь сильнее привязать меня к себе, постарайся угождать моим желаниям.
– Поцелуи меня, небесное создание, а завтра утром тебе выдадут сто тысяч франков, так что решай сама, знаю ли я желания твоего сердца!
В этот момент к нам подошла старая женщина, просившая подаяние.
– Это ещё что такое? – удивился Сен-Фон. – Кто пустил сюда эту шваль? – Он с изумлением уставился на меня, заметил на моих губах улыбку и сразу догадался.
– Прелестно, прелестно, – тихо пробормотал он. – Ну и что же тебе надобно? – повернулся он к нищенке.
– Увы, мой господин, я прошу милостыню, – ответила она. – Может, вы соблаговолите взглянуть на мою нищету?
Она взяла министра за руку и завела в маленькую хижину, освещенную тусклой, свешивающейся с потолка коптящей лампой, где на почерневшей от сырости соломе лежали двое детишек – мальчик и девочка – не старше восьми-десяти лет, оба голенькие.
– Посмотрите на эту несчастную семью, – обратилась к нам нищенка. – Вот уже три дня у меня нет для них ни крошки хлеба. Вы очень богатый человек, так будьте же милостивы и помогите несчастным обездоленным детям. Я вас не знаю, сударь, но, может, вы знакомы с господином Сен-Фоном?
– Да, – скромно ответил министр.
– Так вот, перед вами его рук дело! Он приказал засадить моего мужа в тюрьму; он лишил нас той малости, что у нас была, и вот в таких условиях мы живем почти целый год.
Самым главным в этой сцене, друзья мои, тем, чем я вправе гордиться, была её абсолютная подлинность: я заранее, с большим трудом, разыскала этих несчастных жертв несправедливости и алчности Сен-Фона, а теперь представила их ему во плоти, чтобы снова пробудить в нем порочность.
– Ах, негодяй! – воскликнул министр, пристально глядя на жалкую женщину. – Да, я хорошо знаком с ним, клянусь Богом, и вы также с ним познакомитесь: он перед вами… Знаешь, Жюльетта, ты прекрасно устроила эту встречу, у меня просто нет слов… Ну и на что ты жалуешься? Я отправил твоего мужа в тюрьму, а он ни в чем не виновен? Это правда. Но это ещё не все: твоего мужа больше не существует. До сегодняшнего дня ты от меня скрывалась, а теперь отправишься вслед за ним.
– Что мы вам сделали, господин?
– То, что жили со мной по соседству и имели маленькое поместье,' которое не захотели продать мне. Но теперь оно моё: я вас разорил и завладел им. И вот ты просишь у меня милостыню. Неужели
– Но ради этих бедных детей…
– Во Франции таких слишком много – около десяти миллионов, и прополоть сад божий – значит оказать обществу большую услугу, – он, прищурившись, посмотрел на детей, пнул ногой сначала одного, потом другого. – Впрочем, не такой уж плохой материал. Зачем ему пропадать зря?
При этом член его отвердел невероятно от всего увиденного; содомит нагнулся, схватил за плечи мальчика и с ходу овладел им; следующей стала девочка, и с ней было проделано то же самое. Потом он возбужденно закричал:
– А ты, старая стерва, покажи-ка мне свой сморщенный зад, я хочу увидеть твои дряхлые ягодицы, чтобы кончить!
Старая женщина зарыдала ещё сильнее и стала отбиваться, так что мне пришлось помочь Сен-Фону. Осыпав жалкое тело грязной бранью и ударами, распутник вонзил в него свой инструмент, и все время, пока насиловал мать, он яростно пинал ногами её отпрысков, буквально втаптывая их в грязную солому, а в момент кульминации одновременно с семенем разрядил свой пистолет в её голову. И мы удалились из этого прибежища несчастий, волоча за собой четырнадцатилетнюю девочку, чьи ягодицы только что жадно целовал Сен-Фон во время всей этой процедуры.
– Итак, сударь, – сказала я, когда мы шли дальше, – с этого момента поместье этой семьи полностью принадлежит вам, и вы можете делать с ним, что хотите. Эта жалкая женщина обивала пороги адвокатов и чиновников, её мольбы были уже услышаны, и затевалось крупное дело; по правде говоря, у вас могли быть серьезные неприятности, то есть вам грозила опасность с её стороны. Поэтому я разыскала её, приютила здесь и подкармливала, и вот теперь вы от неё избавились.
Сен-Фон пришел в неописуемый в'осторг и дрожащим от возбуждения голосом повторял:
– Ах, как это сладостно – творить зло! Какие сладострастные чувства оно вызывает! Ты не можешь представить себе, Жюльетта, как дрожат, будто наэлектризованные, все фибры моей души от этого поступка, который я совершил с твоей помощью,.. Ангел мой, небесное создание, моё единственное божество, скажи мне: чем могу я отблагодарить тебя?
– Я знаю, что вам нравятся люди, жаждущие денег, поэтому я прошу вас увеличить обещанную сумму.
– Кажется, речь шла о ста тысячах?
– Да.
– Ты получишь в два раза больше, милая Жюльетта. Но постой, что там ещё такое? – И министр застыл на месте при виде двух мужчин в масках и с пистолетами в руках, которые неожиданно выросли перед нами. – Эй, господа! Что вам угодно?
– Сейчас увидишь, – процедил один из них и быстро и ловко привязал Сен-Фона к дереву. Другой так же ловко спустил с него панталоны.
– Что вы собираетесь делать?
– Преподать тебе урок, – ответил первый, взмахнув сплетенной из ремней плетью и с оттягом опустив её на министерскую задницу. – Проучить тебя за то, что ты сделал с этими бедными людьми.