Жюстина

де Сад Маркиз

– Что касается меня, – сказал Жернанд, – я применяю для этого кое-какие травы, главным образом эстрагон, мне готовят из него прекрасный аперитив, и выпив его, я могу сожрать все, что перед собой увижу. Если так просто воспламениться в предвкушении радостей распутства, почему нельзя возбудиться от гурманства? Я вам признаюсь, – продолжал монстр, наваливаясь на самые вкусные блюда, что невоздержанность в еде – это моё божество, в моем храме этот идол стоит рядом с культом Венеры, и у ног их обоих я нахожу счастье.

– Некоторые мои выдумки в этом отношении могут показаться злодейскими,

– сказала Доротея, – но

позвольте мне рассказать об этом. Так – вот, когда я набиваю себе желудок пищей, я испытываю очень сильное чувственное наслаждение оттого, что к моему столу приводят несчастных, истощенных от голода.

– Я согласен с вами, – оживился Брессак, – но тогда человек, имеющий подобную страсть, должен быть достаточно богатым и могущественным, чтобы его гурманство губило окружающих, чтобы в результате его невоздержанности они умирали с голоду.

– Да, да! – воскликнул д'Эстерваль. – Вы прекрасно поняли мою идею, но угадайте, чего бы я хотел съесть.

– Пожалуйста: блюдо, приготовленное из человеческой крови, – сказал Жернанд. – Мне кажется, Тиберий знал в этом толк.

– Что до меня, – продолжал д'Эстерваль, – я больше люблю Нерона, который, вставая из-за стола, спрашивал: «Что такое бедняк?» [Прочтите у Петрония о знаменитой трапезе Тримальсиона. (Прим. автора).]

– Воистину, – заговорил Брессак, – если правду говорят, что невоздержанность – мать всех пороков и что трясина порока – земной рай для человека, мы должны приложить все усилия, чтобы возбудить в себе все, что скорее приведет нас к гурманству. В самом деле, сколько новых сил для распутства получаем мы после застольной оргии! Как высоко возносится наш жизненный дух! Как будто огонь бежит по нашим жилам, предметы сладострастия рисуются в новом свете, и невозможно противиться властному желанию обладать ими. И вы совершенно не чувствуете усталости, накопленная энергия позволяет вам совершать бесчисленные заходы, о которых вы не смели и думать прежде; все вокруг вас расцветает, все приобретает новые цвета, иллюзия все накрывает своим золотистым покрывалом, и в этом состоянии вы способны на такие вещи, которые ужаснули бы вас до трапезы. О сладострастная невоздержанность! Я славлю тебя, вдохновительница наслаждений! Только ты даешь вкусить их сполна, только ты снимаешь с них шипы, ты устилаешь к ним путь розами, ты убираешь идиотские угрызения совести, ты одна знаешь, как взбудоражить разум, обычно холодный и скучный, все страсти которого без тебя являются отравой.

– Знаешь, племянник, – сказал Жернанд, – если бы ты не был много богаче меня, я дал бы тебе две тысячи луидоров за восхваление одной из самых дорогих страстей моего сердца.

– Богаче вас, дядюшка?

– Ну, конечно, у тебя более миллиона ливров годовой ренты, а я, в сравнении с тобой, нищий с восемьюстами тысяч. Признаться, я не понимаю, как мне удается сводить концы с концами: невозможно жить, не имея миллиона в год.

– Сударь, – заметил д'Эстерваль, – я его не имею и всё-таки живу.

– Может быть, но вы ведете жизнь, которая мало требует, а благодаря таким занятиям, как у вас, ваши капиталы должны возрастать с каждым днем. Я не знаю ничего приятнее, чем карьера, которую вы избрали, если бы я был моложе, я бы непременно занялся тем же ремеслом. Короче говоря, держу пари, что таким способом вы сделали себе не менее пяти-шести сотен тысяч ливров.

– Приблизительно так.

– Получается,

что мы здесь все богаты, и наш образ мыслей, наши вкусы и интересы должны иметь много общего.

– Увы, – покачал головой д'Эстерваль, – моё несчастье в том, что я ненасытен, и мой образ жизни скорее продиктован жадностью, нежели либертинажем.

– Я уверен, что вы могли бы обойтись без первой страсти.

– Напротив, я бы и дня не прожил без этой сладостной привычки. Мне нравится видеть, как моё состояние увеличивается каждодневно, и мысль о том, что я увеличиваю его за счет других, приводит меня в восторг. Убиваю я из принципа распутства, в силу жестокости моих утех, но граблю только из жадности: будь у меня многие миллионы дохода, мне кажется, я бы продолжал грабить.

– Я хорошо вас понимаю, – сказал Жернанд, – никто лучше меня не поймет чувства, которое заставляет отнимать чужое и копить: завалите меня грудой золота, но я не подам нищему ни одного су, я позволяю себе расходы разве что на собственные удовольствия. Вы знаете моё богатство и мои расходы, а теперь посмотрите на мою одежду: я ношу её вот уже двадцать лет… И надеюсь с этой привычкой сойти в могилу.

– Тогда, дядюшка, – сказал Брессак, – вы заслуживаете того, чтобы вас называли скрягой.

– Между прочим, если бы твоя мать, хотя и по иным причинам, не была такой же скупой, как я, разве ты был бы сегодня таким богатым?

– Не напоминайте ему об этом эпизоде в его жизни, – сказал д'Эстерваль,

– а то ему будет стыдно.

– И зря, черт меня побери, – усмехнулся Жернанд. – Убив свою мать, он совершил самый естественный поступок на свете. Все мы спешим наслаждаться, и ничего тут не поделаешь. Кстати, это была нудная, набожная и высокомерная женщина, он её ненавидел – ничего удивительного в этом нет. К слову сказать, он и мой наследник, но я держу пари, что у него нет желания поскорее отделаться от меня; у нас с ним одинаковые вкусы, одинаковый образ мыслей, и во мне он видит друга. Такие соображения приводят к довольно честным отношениям между людьми, и разорвать их никто не собирается.

– Вы правы, дядя; может быть, мы вместе совершим немало злодейств, но никогда не станем вредить друг другу. Хотя был у меня момент, когда мой дорогой кузен хотел нарушить эту заповедь: он пытался меня убить.

– Да, – признался д'Эстерваль, – но только как родственника, но не как соратника по утехам; когда я узнал, на что вы способны, мы полюбили друг друга и объединились.

– Пусть так, но согласитесь, что мадам д'Эстерваль с большой неохотой пощадила меня.

– Не стоит меня упрекать, – сказала Доротея, – ибо моё жестокое желание было комплиментом в ваш адрес. Моя ужасная привычка уничтожать мужчин, которые мне нравятся, вынесла вам приговор, равносильный признанию в любви: будь вы менее красивы, может быть, вы бы спаслись.

– Вот именно, милая кузина, – улыбнулся Жернанд, – по-моему, вам не по душе, когда кто-то хочет вам понравиться.

– Господа, я, как и вы, эгоистка; главное для меня – чтобы мужчины утоляли мои страсти, любовь и честолюбие мне не известны.

– Она права, – кивнул Жернанд, – только так должны рассуждать все женщины; если бы они все походили на мою кузину, я непременно примирился бы с этим полом,

– Выходит, сейчас вы испытываете к ним неодолимую ненависть? – спросил д'Эстерваль.