Зигфрид
Шрифт:
Итак, свершилось. Вчера вечером в десять часов я вдруг услышала, что Ади зарычал как дикий зверь — такого я никогда раньше не слышала, — но зайти к нему в комнаты я не решилась. Через час Геббельс рассказал мне, что на стол фюреру положили перехваченную депешу пресс-центра англичан, в ней речь шла о том, что Гиммлер через шведского графа Бернадотта начал мирные переговоры с Западом. Гиммлер! Самый верный, не считая Геринга, и единственный из его возможных восприемников предал его! Это было для него страшным известием, сказал Геббельс, и одновременно означало конец для всех нас.
О том, что происходило в цитадели в течение последующих нескольких часов, я понятия не имею, между
— Теперь все для меня окончательно прояснилось… Пятнадцать лет тому назад, еще до захвата власти, я дал поручение навести справки, арийка ли ты и все ли в твоей семье чистокровные арийцы. Ты, наверное, понимаешь, что в этом смысле я ничем не мог рисковать. Почему-то я поручил это Борману, а не Гиммлеру, который тогда уже заводил досье на всех и вся, и на тебя, разумеется, и, наверное, даже на меня. Сегодня мне кажется, что моя интуиция, которая меня до сих пор никогда не обманывала, впервые подала мне сигнал, предупреждая, что ему нельзя полностью доверять. В тот раз ничего выявить не удалось, и на этом дело для меня было закрыто. Но не для Гиммлера. Он чувствовал себя обойденным, так оно и было на самом деле, и с тех пор он только и ждал случая утолить свою ярость. Помнишь, — неожиданно спросил он, — мы сидели однажды вместе на террасе Бергхофа с Борманом, и я тогда еще сказал, что, может быть, когда-нибудь стану основателем династии, как Юлий Цезарь?
— Помню, но смутно, — ответила я.
— А я помню этот день как вчера. Юлия только что поставила кофе с печеньем на стол, а я сказал это специально в ее присутствии, чтобы она настраивалась, что однажды ей придется расстаться с Зигги. Мне тогда грела душу мысль, что я женюсь на тебе, сразу после нашей окончательной победы. В городе Германия сыграли бы самую пышную за всю историю свадьбу, празднества гремели бы не одну неделю по всей Великой Германской Империи. В день, когда ему исполнился бы двадцать один год, в пятьдесят девятом, Зигфрид Фальк, подобно Августу, принял бы от меня полномочия Фюрера. А мы бы с тобой переехали в Линц, где я, на ту пору уже семидесятилетний старик, посвящал бы свои дни искусству и присматривал вместе со Шпеером за строительством собственного мавзолея на Дунае — он должен был стать намного грандиознее усыпальницы Наполеона в Доме Инвалидов.
Попавший в цель тяжелый снаряд разорвался прямо над нами, и бункер весь зашатался в мягком грунте. Ади сжался в комок и со страхом стал смотреть на струйку известки, осыпающуюся в углу с потолка.
— Все кончено, — сказала я.
— Из-за предательства, невежества и недостатка фанатизма, — кивнул головой он. — Всего этого, разумеется, я не должен был говорить — никогда не следует говорить больше, чем строго необходимо, но я это сказал, а Борман передал мои слова своему другу Фегеляйну, конечно же по пьяной лавочке. Тот в свою очередь тоже не должен был этого делать, но он это сделал, а Фегеляйн передал все Гиммлеру, у которого был связным офицером. То, что у нас сын, Гиммлер, разумеется, знал уже давно, иначе он не был бы полицейским.
И вот, летом прошлого года, — продолжал Ади, — когда все начало
Я была поражена — что вдруг на них нашло? Не зная, что сказать, я спросила:
— Как ты обо всем этом узнал?
— От Фегеляйна. Когда я узнал о предательстве Гиммлера, я сразу догадался, что он собирается бежать в Швейцарию и оттуда войти в контакт с союзниками. Я немедленно подверг его строгому допросу.
— И что с ним теперь?
Он посмотрел на меня, и глаза его вдруг стали похожи на два кинжала, вернее, на два топора, не знаю даже, как лучше сказать.
— Все уже свершилось.
Я опустила голову и подумала о ребенке Гретель, который никогда не узнает своего отца.
— Потом я, — продолжил Ади, — закатил сцену Борману за то, что тот так нахалтурил в тысяча девятьсот тридцатом году. Я послал его на Оберзальцберг передать Фальку приказ ликвидировать Зигги, но я думаю, он уже тогда догадывался, чтоздесь что-то не так, но высказать мне это он не решился ни тогда, ни даже потом, когда твой отец доказал, что бумаги были фальсифицированы. Или, возможно, он не хотел этого говорить, сам питая надежду стать моим восприемником. Но я не собираюсь его больше ни о чем расспрашивать, потому что все это уже не важно. У меня не будет наследника, глупо было думать, что национал-социализм меня переживет. Да еще на тысячу лет. Меня все всегда считали ничтожеством, но в первую очередь я сам. С меня это началось, мной и закончится. Пусть Дёниц, если хочет, выгребает мусор, мне это все равно. Вместо того чтобы думать о наследнике, детка, я сделаю нечто другое. Чтобы мы могли примириться, я решил не откладывая жениться на тебе.
Что, я не ослышалась? Адольф Гитлер правда решил на мне жениться? Не может быть! Этих слов я ждала всю свою жизнь! Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди, я вскочила с места и бросилась ему на шею, рыдая от счастья. Пока я его целовала, в дверь постучали, и я оцепенела от страха, как это всегда бывало со мной в подобных случаях все эти годы, — но теперь-то в этом больше не было нужды: скоро весь мир узнает мое имя! Линге сообщил, что генерал-полковник Риттер фон Грайм ждет дальнейших указаний — и мой жених, поддерживаемый нами с обеих сторон, с кряхтением поднялся с места. Пока я наспех его причесывала, он сказал:
— Все будут вечно задавать вопрос, почему я это сделал, но только ты одна знаешь ответ.
Я сразу отправилась переодеваться. Мне очень хотелось быть на своей свадьбе в белом, но ничего белого в моем гардеробе нет, поэтому я надела любимое Ади черное шелковое платье с розовыми розами и самые лучшие украшения, которые он мне подарил: золотой браслет с турмалинами, часы, инкрустированные бриллиантами, на шею повесила цепочку с топазом и заколола в волосы бриллиантовую заколку. Все это и сейчас на мне — и я знаю, что этого я больше никогда не сниму.