Змей
Шрифт:
— Все-таки... — отважился в конце-концов Кутура, — отчего бы и впрямь не послать против змея войско? Ежели на него нападут враз триста воинов, каждый в латах да с оружием, это будет...
— Чушь! — рявкнул боярин и топнул ногой. Золотые шпоры угрожающе звякнули. — Жертвовать охраной, когда можно поладить и миром? Вечно ты, Кутура, попадаешь пальцем в небо! Скажи лучше, какую девушку выбрать...
Боярин так посмотрел на Кутуру, что тот уж и не чаял, как вывернуться.
— Жребий, — предложил он. — Это будет самое справедливое.
—
— Ты понимаешь, что говоришь? — налетел на Кутуру Гузка. — В таком деле положиться на жребий! А ежели он, к примеру, твоей дочери выпадет? Значит, урон знатному старейшинскому роду? Разве это разумно?
— Разумней всего, — сказал Варадин, — выбрать девушку из такой семьи, где много дочерей.
— О какой семье речь ведешь? — Боярин так и выпучил на Варадина свои лягушачьи глазки.
— У кузнеца три дочери.
— Ни за что! — Кутура подскочил, точно ужаленный. — Ни за что!
— Потому что он тебе кум? — ехидно осведомился старейшина по имени Кукуда.
— Потому что он кузнец! — со злостью ответил Кутура. — А ежели мы обидим нашего единственного кузнеца, кто будет ковать топоры и мотыги? Наконечники для стрел? Мечи? Кто? Отвечай!
— Он прав! — поддержал его Калота. — Это нанесет урон нашему славному войску.
— У Зубодера тоже три дочери, — снова подал голос Варадин.
— Ну нет! — На этот раз подскочил сам Калота. — У Зубодера двоюродный брат — главный копъеносец в моем войске. Не хватало нам еще с военачальниками разругаться.
— Да, да, военачальников лучше не трогать, — поддакнул боярину Гузка. — Надо подумать... А что, если взять сироту безродную, без отца — матери? Некому будет убиваться, некому сердиться да обижаться. Верно? А не то ведь начнется морока — не приведи господи! Отцы и матери заголосят, братья да сестры рев подымут! А так — все обойдется без шума, кроме самой девушки и тревожиться-то будет некому.
— Да ей-то чего тревожиться? — подхватил Калота, которому предложение Гузки сразу пришлось по душе. — Чего ей тревожиться? Что на смерть идет? А будь она копьеносцем либо там стрелком, разве не пришлось бы на смерть идти? Не только пошла бы, да еще бы и «у-лю-лю» кричала. Разве не так? В конце-концов, двум смертям не бывать, а одной не миновать!
— Что верно, то верно! — хором поддакнули боярские советники.
— Каждый из нас готов умереть, — вставил Гузка. — Было бы за что.
— А вдруг, — заговорил Кутура, — змей потребует девицу из хорошего рода? Что тогда? Так и в сказках сказывается. Змею подавай не какую ни на есть девицу, а чтоб непременно богатую да родовитую.
— Коли о моей дочери речь, — забеспокоился Гузка, — то змей на такую уродину и взглянуть не захочет, а уж есть и подавно.
— И моя тощая, как вобла, — сказал Кукуда. — А змею, небось, жирненькую надо!
— Да что вы там мелете? — рассердился боярин. — Ведь решено: сироту!
— Из сирот самая красивая — Джонда, — сказал Гузка.
— Жалко! Этакую красавицу в пасть чудищу кидать! — проворчал себе под нос Варадин, а вслух произнес: — Согласен! Согласен! Если змею некрасивую подсунуть, он обозлиться может.
— То-то и оно! Не будем змея сердить, — согласились старейшины.
Один Кутура ничего не сказал, только головой кивнул. Было решено, что на рассвете Бранко со Стелудом схватят Джонду, свяжут ее и вместе с козами и телятами доставят чудищу на завтрак.
Решение закрепили зарубками на посохе Гузки. Старейшины один за другим отвесили боярину поклон и удалились.
Калота, как остался один, хлопнул в ладоши. Тут же открылась потайная дверь, и появился вооруженный до зубов начальник стражи.
— Говори! — приказал ему боярин.
— В крепости, твоя милость, все спокойно. Да вот соглядатаи донесли — в деревне творится неладное...
— Что?
— Мужики болтают, будто ты боишься послать войско на змея, пошел с чудищем на мировую и терпеть этого больше нельзя.
— Да это бунт! — Калота как взбесился — ногами затопал, лягушачьи свои глазки еще больше выпучил. — Кто смеет говорить такое? Отрубить языки! Нет, головы — напрочь!
— Их много, твоя милость. Перво-наперво старый злоязычник Панакуди, — принялся перечислять начальник стражи. — Потом — пройдоха по прозвищу Козел. Третий — того же поля ягодка, прозвище ему Двухбородый.
— По волоску обе бороды ему выщиплю! По волоску! — шипел боярин, такая на него злость накатила.
Потом пастухи, которые в живых остались... Почти все дровосеки...
— У-у, олухи безмозглые! — скрипнул зубами Калота. — Еще кто?
— Колун.
— У-у, я этого Колуна так разделаю, что он костей не соберет! Пес шелудивый! Я его в главные дровосеки произвел, а он?! — еще больше разъярился Калота и пошел сыпать ругательствами и угрозами. А как облегчил душу, обратился к начальнику стражи: — Твои люди готовы?
— Стража всегда наготове, твоя милость! Только знамение, вишь, было недоброе — на правой лопатке жертвенного агнца проступили дурные знаки...
— Что же делать? Надо же злоязычников усмирить?
— Не могу знать, твоя милость. Как прикажешь, так и будет исполнено. А что делать, о том прорицателя спрашивай. Советы давать — это по его части! — ответил начальник стражи с поклоном.
— Хорошо! Зови сюда прорицателя.
Калота стал вышагивать взад-вперед по парадному залу, пока перед ним не предстал главный прорицатель. Был он до того тощий, словно сроду не прикасался к съестному. Ногти на руках длинные, нестриженные, волосы дыбом, и в них три павлиньих пера торчат. Как услыхал прорицатель, для чего боярин его к себе призвал, замотал башкой и коротко, но решительно произнес: