Знак Гильдии

Голотвина Ольга Владимировна

Кляня себя за малодушие, Варрах все же понимает: если бы не появление демона, не крики, не суматоха, он мог умереть во сне.

Так что олух с багровой мордой подвернулся Варраху в скверную минуту.

– А где Пень и Шустряга? – вопросил наррабанец так сурово, словно подозревал краснолицего приятеля в убийстве своих товарищей.

– Отстал зачем-то. И Шустряге велел задержаться. А я с вот этими бочонки пер. – Крючконосый с неприязнью покосился на широкую ручную тележку, возле которой равнодушно стояли двое слуг с постоялого

двора.

– Слышь, хозяин, нам пора обратно, – сказал один из них, воспользовавшись тем, что на него обратили внимание.

– Ладно, – пересиливая раздражение, кивнул Варрах пирату. – Этих отпусти, а нашим ребятам вели перетащить...

Он не договорил, резко подобрался, провожая взглядом проходящую мимо молодую женщину.

Нет, не красота ее привлекла внимание наррабанца, хотя незнакомка, безусловно, была красива. Варраха поразило странное выражение лица – отрешенное и в то же время властное. Словно королева, погруженная в свои мысли, проходит вдоль ряда склонившихся перед ней придворных и не замечает никого.

А ведь одета очень просто, чтоб не сказать бедно. Почему же в душе наррабанца зазвучало почтительное «вайна» – «госпожа»?

– А ну, стоять! – негромко приказал Варрах рабам, которые уже выгрузили бочонки из тележки и двинулись было прочь. – Кто такая?

– Вон та? – вгляделся один из слуг в спину уходящей женщины. – Это Шаунара. Она ведьма.

– Ведьма? О, хмали саи ну! А сны толковать она умеет? И гадать?

– Вроде бы да, – пожал плечами слуга. А второй, чувствовавший себя неуютно рядом с этим смуглым чужаком, поспешно сказал:

– Умеет, все она умеет, такая ловкая!

«Хмали саи ну! – повторил про себя Варрах. – Судьбу мою чую! Такой сон – и тут же навстречу та, что сумеет его разъяснить!»

А вслух бросил повелительно:

– Догнать и привести сюда – быстро!

Глядя вслед женщине, которая ушла уже довольно далеко, Варрах не обращал внимания на пиратов, которые за его спиной грузили бочонки на корабль. И уж подавно не заметил толстенького облезлого пса, который с голодным видом крутился вокруг.

* * *

Тяв-тяв был глубоко несчастен. Весь вечер, всю ночь и все утро провел он на привязи за коптильней. Трактирщица Юнфанни, привязавшая его, чтобы не путался под ногами, не только позабыла его накормить, но даже не плеснула воды в миску. А на вой несчастного пса никто на постоялом дворе не обратил внимания. Подумаешь, воет в холмах несчастная шавка – наверное, из разгромленного поселка!

Все утро пес задумчиво жевал привязь не потому, что надеялся на свои старые зубы, а чтоб было какое-то занятие. И – чудо из чудес! – веревка в конце концов оказалась перегрызенной.

Тяв-тяв устремился прочь, не зная, вернуться ему во дворец или искать пропавшего хозяина. Ноги сами принесли его на пристань. А там сомнения разрешились сами собой: старого пса властно

повел за собой дивный, несравненный запах.

У каждого есть своя слабость, свой тайный порок, с которым борешься более или менее успешно. У Тяв-тява это была копченая гусятина, и бороться с этой страстью пес не мог и не хотел.

Как заколдованный, прошел он по сходням вслед за пиратом, уносящим последний бочонок, и ткнулся мордой в ноги белобрысому тощему юнге.

Тяв-тяву повезло: паренек любил собак.

– Ты откуда взялся? Смешной-то какой, вислоухий! Есть захотел, да? Прячься, дурень, за бочки, а то как бы тебя кто не пришиб! Да не лижись, покормлю, покормлю! Тут бочонок открытый, сейчас я... ого, какой кусище оторвался! Будешь гусятину? Ага, вижу, будешь! На, жри, да сиди за бочками тихонько. Если повезет, в плаванье пойдешь. Понравился ты мне, ушастый!

* * *

Варрах не отрываясь глядел, как двое слуг, размахивая руками, уламывали строптивую колдунью. Слов не было слышно, однако поза женщины говорила о многом: рука вызывающе упирается в бедро, голова дерзко вскинута. Наррабанец не мог сам броситься следом: у него на родине уважающий себя мужчина не бегает за женщинами. Послать слуг, чтоб привели, – другое дело!

Неподалеку раздался добродушный голос стражника, что шлялся по пристани (чтобы поднять тревогу, если чудище нагрянет раньше, чем это объявлено в письме-ультиматуме):

– Что, не умеет паренек пить?

– Ничего, поживет с наше – научится! – в тон ему ответил знакомый голос.

Да это же Пень!

Варрах обернулся. Действительно, это был его рыжий приятель. Вместе с Шустрягой они тащили, подхватив под руки, долговязого беловолосого парнишку. Глаза его были закрыты, голова беспомощно запрокинулась. И где-то Варрах эту физиономию уже видел.

Поравнявшись со сходнями, Пень тихо сказал наррабанцу:

– Глянь, какой змееныш за нами полз от «Смоленой лодки»! Мы с Шустрягой приотстали, изловили, по башке приложить пришлось... Что смотришь, неужто не узнаешь? Он же из тех, кого мы словили на Тагизарне!

Это и в самом деле было потрясающим открытием, и в другое время Варрах воздал бы ему должное. Но сейчас он был заворожен мелькнувшим перед ним ликом судьбы (у судьбы были косы цвета бронзы и холодный взгляд светло-карих глаз). Поэтому сказал только:

– Ты молодец. Сарх будет доволен. Отведи шакаленка на корабль и свяжи.

– Сам знаю! – И Пень гулко затопал по сходням.

Варрах обернулся и увидел, что колдунья идет к нему... собственно, уже подошла. Смотрит с недобрым любопытством, брови чуть приподняты, губы твердо сжаты. Не заискивает, не пристает с обещанием погадать, не сулит с ходу все земные богатства и прекрасную принцессу в придачу.

Похоже, эта – настоящая.

– Гадать умеешь? – строго, почти враждебно спросил Варрах.