ЗНАКИ
Шрифт:
Происшедшее не развернуть вспять. Всё безвозвратно и непоправимо… Ясень больше не противился. Работа вдруг пошла чрезмерно легко. Ещё пару дней Сашка без охоты делал лишь направляющий надруб со стороны места будущего падения, да и то без конца отвлекался на корчевание нескольких маленьких пеньков и, наконец, поняв, что делать больше нечего, бросил топор и уселся на бревно. Никто не хотел приближать конец. До самого заката он смотрел на свой ясень, пытаясь примириться с пережитыми за последние дни чувствами или хотя бы их осознать. Попытаться наладить мысленный диалог, задать вопросы... Но ясень молчал.
– Я заметил, с трудом работа пошла? – спросил вечером отец. – Стучишь вяло как-то. Давай завтра подойду, вместе свалим…
У Сашки всё перевернулось в душе…
Обречён! Обречён ясень… Что делать? Сам же взялся! Зачем? Пусть бы рос… Жалко-то как…
– Нет, пап, не надо. Я сам, пап.
Наступил новый день. Долго собираясь, растягивая время, Сашка понимал неизбежность происходящего. Глупо. Сам
День уже клонился за середину, когда Сашка пришёл к ясеню… Что-то вдруг поднималось в душе, потом отпускало, хотелось что-то сказать или выразить, но вдруг не находилось слов… Апатия вдруг сменялась возбуждением, а бодрость каким-то тягучим утомлением. Сашка не знал, с чего начинать. Трудно начинать то, что является концом.
– Прости меня, – вслух произнёс он и поднял топор…
***
Прошло года, наверное, три или четыре… Однажды, принимаясь, как обычно, по весне вскапывать огород, Саша не без удивления заметил, что на пограничном навале в конце участка стали прорастать молодые деревья. Подойдя, он увидел, как из трухлявого, развалившегося тела огромного бревна потянулись тугие, уже окрепшие стволы. Из его дерева… Год за годом, лишённые корней и питаясь лишь влагой, какие-то части этого дерева пытались жить. Это было тяжёлое время. Вся страна – поверженная, распавшаяся, сгнившая, стреляющая друг в друга в Чечне и подворотнях, еле подавала признаки жизни. Уже повзрослевший Сашка чуть улыбнулся, вспоминая всю важность и глупость своего первого противостояния, и вдруг почувствовал, как участилось дыхание и, вопреки усилиям, чуть увлажнились глаза… Странная бессловесная мысль вдруг объединила всё, что было в его жизни, и всё, что должно было произойти.
Годы потекли, как река... Разъехавшись по городам и притонам – Сашка, ты, я, да и вообще все, объединяемые словом «мы», – сваленные на обочину, брошенные, лишённые корней, но желающие жить, – мы росли.
Страна распадалась на части, продавала себя первым встречным и закидывалась героином в надежде забыться, хотя иногда точно так же хаотично клеилась вновь, выкупая себя по дешёвке и собираясь всем миром на поминки и войны. Мы оправдали, наверное, самые худшие ожидания из всех возможных. Не пытались надолго заглядывать в будущее, а к настоящему относились и вовсе небрежно… Старое поколение предпочло умереть, чтобы не видеть собственными глазами наступившую новую реальность, а собственные наши родители часто закрывали глаза на то, кем мы стали, наверняка чувствуя и свою вину. Иногда нас вытаскивали с наших помоек – к очередным выборам и войнам, но тут же старались забыть вновь. Кому-то, наверное, и было жалко, но будущего не было ни у кого. Нас просто забыли. Похоронили. Оплакали и закопали.
Но никто не знал, что мы – семена.*
____________________________
* - испанская пословица.
«ДА»
В её сознании проплывали века подавления… Подчинённое положение, материальная зависимость, отсутствие права принятия решений. Физическая слабость, потребность в защите, никакого права изменить свою жизнь без чужого одобрения. Без одобрения «того, кто главнее» – сначала отца и матери, учителей, потом мужчины. А если?.. Нет, иначе – изгой. Иначе – никто. Никакой возможности совершить поступок. Одни обязанности. Должна «то», должна «это». Поступать «так», быть «как надо», смотреть «чтобы не дай Бог»… А кто-нибудь вообще спрашивал? Со времён самого Эдема никого не интересовало, что хотелось ей. Но виновной в конце концов всегда назначалась она. Ввела в грех – и все объяснения… А разве спросил Парис Елену, когда выкрал её, увезя в Трою? Спросили ли её желания те, кто бился за неё позднее? Все эти войны, жертвы, падение империй – разве нужно было ей хоть что-то из этого? Нет. Покой, достоинство и сильное плечо – всё, о чём мечтала она все эти тысячелетия. Но и это – лишь ради жизни. Жизни, которая должна продолжаться наперекор этим безумным мужчинам. Вопреки им. И всегда она смирялась. Терпела, зная, что даёт жизнь. Поля, полные хлеба, детский смех и мягкий блеск очага – вот к чему стремилась она всегда. Но сказать, что этот искомый покой похож на забытый Эдем – тоже насмешка. Снова вся ответственность была на ней. За дом, чистоту, сестёр и братьев, за радость, в конце концов… Все эти «надо» и «должна». Те же боль, труд, терпение и безмолвный разговор с самой собой… Изменилось ли что-нибудь для неё сейчас?
Вроде и изменилось. Изменились сами времена. Теперь всё она может сама, только легче ли от этого? Легче ли стало оттого, что Одиссеев днём с огнём не сыщешь, а те, что остались, не понимают, что от них требуется? Получается, что теперь не только можно всё самой, но уже и вынуждена? Легче ли теперь дарить жизнь и хранить её росток? Хотя, может, и не всё так беспросветно… Есть ещё Македонские – завоевал, покорил, пленил и околдовал… И кажется, что с ним надёжно, как в самой большой крепости. А вдруг всё изменится? А вдруг
Кто он, этот мужчина, чья грудь ходила ходуном при взгляде на неё? Добился. Не узнать теперь, раскрылся, каким его не знали, будто крылья обрёл. Всегда ли он будет таков? Полный планов, упрямый, молодой и сильный, мечтательный и лёгкий на подъём… Легко дающий обещания и готовый идти до конца ради их исполнения. Такой самоуверенный, но иногда беспомощный, как дитя. Точно ребёнок, не знал, что ему одеть сегодня. Ну и завоеватель!
А что, если потускнеет этот взгляд? Ноша тяжела, и, ох, трудно поднять голову, взглянуть на то же небо, которое видел в синеве глаз любимой… Искал, чтоб вознестись, и находил так близко… Заботы, рутина и ответственность лягут вдруг тяжёлым бременем, придавят взгляд к земле. Станет строг, скуп на слово, а может быть, зачастую и сердит. О чём останется мечтать? Погрубеет, станет ещё более упрям и тяжёл к переменам. И, как большой матёрый зверь, будет всё неохотней покидать своё логово, лишь чтобы быстрее вернуться в него снова и опять целыми годами без слов смотреть в огонь её очага. Будто готовясь к великой зиме. Зиме своей жизни. Да, так и будет. Все тысячелетия до них, тысячелетия после. И ничто не сможет изменить этот сюжет. Она видела, как мужчины её рода уходили в эту большую дрёму, когда приходила их личная осень. Потихоньку, с каждым посеребренным волосом, они становились ближе к своей большой зиме, лишь вздрагивая иногда воспоминанием первого поцелуя и первого детского смеха. И тогда сердце снова наполнялось теплотой, и лёд отступал. В открытое окно снова врывался кусочек весны, ушедшей уже будто навсегда… Но ненадолго. Она знала, что такое будет происходить и с ним, а хлопоты и заботы так же и останутся на ней, как прежде. Но разве это неправильно? Ведь у каждого различные роли, и роли эти достойны. Да, мужчины несовершенны. Они бывают неповоротливы, даже и ленивы, делают много глупостей, требуют внимания словно дети, втайне страшатся неудач, сердятся, попадая в неловкое положение, бывает, не доводят до конца начатое, любят мальчишеские забавы, игры и регалии, искренне расстраиваются несбыточности своих заоблачных ожиданий, до конца продолжая верить в них, и вообще-то быстро теряют своё могучее здоровье. Но… Но есть в них и ещё что-то. Ведь когда приходит большая опасность, такая, которая может угрожать ей, её детям и их будущему, эти неловкие существа без лишних слов стряхивают свою дрёму, собираются и уходят умирать. Умирать за неё, за солнце над головой, за эту землю, на которой вырастут её дети. Потому что в этом всегда и состояло их истинное предназначение. И лишь за одно это испокон веков им прощается всё.
Она посмотрела высоко вверх, будто пытаясь понять, когда первая снежинка приземлится и на её маленький нос, растаяв. Но вместо белого неба над ней белел сводчатый купол, на котором ярко нарисованные крылатые существа с нимбами порхали вокруг женщины с ребёнком. Женщины, так похожей на неё. «За зимой всегда новая весна», – подумала она, и перевела взгляд на священника. Она знала. Она всё знала.
«Да, я согласна», – сказала она.
ЭТО
Наше сообщество настолько тайное, что у него нет и названия. Нет правил сообщества, никто не знает, из скольких членов оно состоит. Чтобы держать в тайне наши дела и цели, у нас не принято обсуждать, упоминать в разговоре и вообще произносить вслух хоть что-то, связанное с сообществом. Мы – организация. Собиратели и хранители. Мы – тайна. Почему наше дело должно сохраняться в тайне – тоже тайна, и я не могу что-то рассказать. Не имею права. Но даже если бы и захотел, то, слава Богу, не смог бы, потому что не знаю всего целиком, а знаю лишь ту часть, за которую конкретно отвечаю. Таким образом, любое объяснение будет неполным. Это хорошо...
Как я оказался в организации? Сейчас уже трудно вспомнить, как всё началось. Лишь значительно позже я понял, что практически всю мою жизнь на пути мне встречались члены братства, мягко пытавшиеся вовлечь в процесс. Словом, делом, намёком… Никто не призывал меня. Да и вообще никто ничего не говорил. К нам невозможно привести кого-то, потому что нет чего-то, к чему можно привести. Но однажды… Нет. Я не вправе рассказывать.
В жизни мы изображаем совершенно обычных людей. Большинство моих дней наполнено гамом беспечных подростков и звенящей тишиной их внимания, пронзительными звонками перемен и неуверенным скрипом мела о доску… Да, в миру я обычный учитель, хотя сам, конечно, всё ещё считаю себя учеником. При всей кажущейся незначительности роли, моя миссия здесь велика. Это неоднократно было подтверждено членами братства, случайно узнававшими о моей работе, и, как понимаю, когда-то было одобрено на самом высоком уровне организации. Я есть тот, кто укажет.