ЗНАКИ
Шрифт:
Когда-то давно я был таким же школьником, не пытающимся заглянуть дальше требуемого. Через много лет, войдя в сообщество, я осознал, что и у меня был учитель, мягко направлявший меня на путь. Сегодня мне есть, чем гордиться. Через годы я увидел, как один из моих учеников стал членом братства и подготовил ещё нескольких, которые, надеюсь, смогут со временем увидеть знак. Они, конечно, никому не говорят вслух о том, кем стали. Даже мне. Истинные последователи. Они умеют хранить тайну.
Кто мы? Для чего? Зачем? Никто ничего не скажет, не объяснит. Это можно только понять. Что мы собираем и храним? Я, конечно, могу назвать, но всё будет лукавством – ведь любое объяснение неполно. Мы ищем то, что можно назвать Это.
Этому нет точных слов. Оно проявляется иногда в самых неожиданных местах, в мельчайших деталях, а иногда является чем-то большим, охватывающим всё вокруг. Это… Нет, больше я ничего не могу сказать, тем более что…
Как я впервые увидел Это? Однажды в чём-то обычном я увидел
Уже глубокая ночь, а на язык просятся слова, которые невозможно выразить… Глядя в тьму за окном, я не вижу очертаний зданий и деревьев, располагающихся там, но знаю о них. То же самое можно сказать и про Это… Более того, скажу по секрету, Это оно и есть… Что? Это тайна.
Со временем я заметил и некоторых людей, которые тоже видят. Поначалу я и не думал, что есть целая организация, и открыто высказывался людям, которые обращали внимание на те же вещи, что и я. И вдруг понял, что никто ничего не говорит по какой-то причине. И понял, что причина – тайна. Так я увидел знак. Послание. Вскоре и стал членом братства.
С тех пор много набухших почек распустилось, стало листьями, пожухло и обратилось в прах. И так, круг за кругом, множество раз. Теперь я уже старожил здесь, и многие хорошие традиции сообщества сложились и благодаря моему скромному участию. Иногда, когда выдаётся свободный день, а за окном светит солнце, когда чувствуешь прилив сил, а все клетки тела снова чувствуют вдруг кричащую истому юности, я собираю учеников и братьев в однодневную экспедицию. Мы ищем. Блуждая по разным местам, мы находим предметы, которые будто сами подсказывают нам, что они – часть чего-то, собираем их, выкладываем рядом друг с другом. У каждого есть своё представление о том, как Это должно выглядеть, и нам часто удаётся собрать хотя бы часть. Но Это может проявляться и иначе. В действии, в деле, в пути. И когда вдруг обретаешь или видишь новые проявления Этого – испытываешь величайшее счастье. Как мы понимаем, что результат достигнут? Часто что-то представляет из себя нечто большее. Аналогично Это есть и в каждом творении. И главное – Этому нет слов. Поэтому, если находится нечто, чему нет слов, – оно и есть Это. Всё понятно? Тогда добро пожаловать в братство! Нет, шутка. Видимо, не поняли вы ничего. Я же сказал, что словами Это не объяснить. А здесь объяснено словами. Следовательно, если вы поняли, значит, поняли что-то другое. Такой вот весёлый обман! Но не расстраивайтесь. Всё впереди. Когда-нибудь… Может быть…
Сообщество наше – как семья, и семья дружная. Часто в любом незнакомом уголке я безошибочно и с первого взгляда могу определить одного из наших, посвящённого в тайну. Обычно мы не обсуждаем наши дела, чтобы нечаянно не огласить даже кусочек тайны перед другими, а просто стараемся помогать друг другу, чем можем. Со стороны трудно понять, что мы – единое целое. Главное – никогда не упоминать Это. Оглашение тайны может всё разрушить. Ведь Это и есть тайна.
Это не имеет имени. Потому что все имена и все названия – тоже Это. Есть ли что-то, что Это не охватывает и чего не касается? Не знаю. И, кажется, именно поэтому великая тайна и сохраняется. Ведь так как Это везде, непосвящённым кажется, будто Этого не существует. Идеальная скрытность. Это увидят лишь немногие.
Я поднимаю глаза к темноте окна и не могу сдержать улыбку. Это единственное настоящее, что есть в мире. И становится так тепло в душе, как будто где-то внутри всходит огромное солнце. Так и есть. Светает.
СОЛЬ
Рассыпалась соль. И что? Нет, я не понимаю… Между женским «нет» и «да» так мало места… Вешали же замочек, радовались же – Рыбы, Весы, всё так гармонично, так идеально совместимо… Что теперь? Что это значит? Почему ты выкатываешь мне разом какой-то ком грехов всегда, когда я считаю, что всё идеально? Неужели нельзя говорить прямо и в тот момент, когда что-то не устраивает? Откуда эта избирательная память? Те слова, якобы регулярно произносимые мной, они ведь существуют только в твоей голове! Я говорю, что думаю, и невозможно, чтобы послезавтра стал считать как-то иначе. Ты сознательно искажаешь или так меня понимаешь? Если так понимаешь, значит, всё это время таишь обиду, чтобы в неожиданный момент вонзить? Не, ну это ни в какие ворота при любом раскладе... Я понимаю, конечно, что сейчас ночь и некому адресовать вопросы, но всё же... Накипело... Откуда вечно произрастают эти твои идиотские выводы? Реально – фантазии... Тебе так кажется? Ну, ты же сама говоришь «кажется». Это только так кажется, дорогая, а на самом деле... Записывай! Хочешь что-то предъявить – записывай. Свои требования, мои косяки... А ты ведёшь подсчёт – что я сделал для себя такого, что не было бы и для тебя? Это ж надо, оказывается, и на свадьбе я специально поменьше кусок откусил, нарочно уступил!
ЗАВТРАШНИЙ РАССВЕТ
Он стоял босым на бетонном полу, потягивая крепкий утренний чай, и смотрел в окно. За мощными стенами комендатуры южное солнце наполняло теплом пологую чашу предгорий, наполненную небрежной россыпью четырёхскатных крыш и зеленью фруктовых деревьев. Новый день неумолимо вступал в свои права. Слышались крики детей, шум машин, блеяние и мычание скота. Что-то изменилось… Запах. Это был запах мирной жизни. Сделав шаг ближе к проёму окна, Джон опомнился и резко отступил… Чёрт его знает, на чьих пулях держится здесь мир... Рано. Слишком рано.
Впервые он приехал на эту войну в составе большой группы журналистов, правозащитников и представителей гуманитарных миссий. Тогда здесь всё выглядело не так, как сейчас. Развороченные дороги, разрушенные дома, обгоревшая техника на обочинах, бродячие псы, сбившиеся в неуправляемые стаи, и похожие на них оборванные солдаты официальной власти. Было много работы. Много добротных планов и шокирующих картинок. Джон с коллегами ездили по республике, снимая материалы об ужасах ковровых бомбардировок, бедственном положении федеральных сил и страданиях мирного населения, борющегося за свободу. Кто за что боролся – это, правда, в конце командировки стало менее понятно. Но Джон честно делал свою работу. Генералы армии с опухшими лицами, холёные полевые командиры в европейских костюмах с папахами, заплаканные женщины с тюками в руках – его объектив точно фиксировал нужную картинку. За кадром осталось, что все эти персонажи не гнушались быть нужными друг другу, создавая необузданный круговорот крови, торговли и предательства. Жизни солдат-срочников, благосостояние селян и собственное положение в пищевой цепи выступали здесь просто первичным суррогатом валюты, который многие успевали перегнать в чистый капитал. Но это было бы слишком сложно для зрителя. Зритель хочет видеть понятную картинку – продолжение вечной сказки про большое дремучее зло и маленькое яркое добро, сопротивляющееся ему. Только эта сказка и поддерживает правоту западного мира перед прочими, его легитимность, уверенность в самом себе. Реальность – то, во что мы верим. Джон делал свою работу хорошо.
Всю жизнь он мечтал остановить время. Покорить его. Ускользающий миг волновал, как бесценная реликвия, приговорённая к переплавке. Неотвратимо. Несправедливо. Бессмысленно. Однажды в его руках оказалась камера. Шелест затвора – и вот миг превращается в вечность. Цельная картина мира, выкраденная у забвения. Магия. Детское увлечение превратилось в профессию.
Невозможно остановить время. Но можно запереть его в круг. Джона тянуло в те места планеты, где всё будто повторяется по одному укладу, оставаясь неизменным. Редакция благоволила ему, щедро финансируя рискованные командировки. Протоптав сотни километров в заповедных уголках мира, однажды Джон оказался здесь.
И сейчас он… боялся. Хотя вроде здесь всё стало спокойно, он нутром чувствовал, как обманчива эта тишина. Хранитель времени перевернул страницу. Сменилось тысячелетие, и сама война стала другой. Взметнулось пламя первых боёв, зашелестели шестерёнки государственной машины – Джон застал уже лишь чуть тёплый пепел, ограниченный железным мангалом армии. Война это или не война? Может быть, сработали миротворческие инициативы правительства, а, может, сыграла свою роль Ночь предопределений священного месяца Рамадан, когда раз в год каждый мусульманин может упросить Всевышнего переписать его судьбу. Верующие молились истово. «Их Бог не вернёт утраченное», – думал Джон. «Невозможно повернуть время вспять. Можно обмануть. Но всё повторится».