Зной
Шрифт:
— Вы сами его дали? — спросил Карлос.
— Я думала, что при расследованиях так полагается.
Он засмеялся.
— А вы женаты не были? — спросила Глория. И тут же вспомнила, что уже задавала этот вопрос и Карлос отвечать на него отказался. Она собралась извиниться, но он сказал:
— Обычно я с трудом проникаюсь доверием к человеку. Думаю, вы можете понять почему.
— Простите.
— Прощения просить не надо, извиняться тоже, а вот понять постарайтесь. — Он поерзал на сиденье. — Переехав в Мехико, я познакомился с замечательной женщиной.
—
Он улыбнулся:
— Глория.
Машина слегка вильнула.
— Упс, — произнесла Глория, выправляя руль.
— Я знаю, — сказал он. — Смешно.
— И… э-э…как вы с ней познакомились?
— На вечеринке у моего друга. Одно цеплялось за другое, и я опомниться не успел, как она говорит: давай поженимся, заведем детей. Я согласился. Я хотелэтого. Мы даже церковь успели выбрать.
А за день до назначенной нами встречи со священником умерла бабушка. Понятно, что встречу пришлось отменить. Я поехал на север, чтобы устроить похороны.
Глория поехала со мной. И на всем пути — туда и обратно — мы ни слова о браке не произнесли. Да и о бабушке тоже. Знакомы они не были, так что Глории и сказать о ней было нечего. Так, переговаривались о всякой ерунде. И я почувствовал, что вообще разговаривать с ней не могу. Сидел один, хоть она и сидела рядом.
Чтобы разрушить твои представления о человеке, довольно одного плохого дня. Ты видишь его в трудной ситуации и видишь, что ведет он себя совершенно неправильно. Говорит глупости, не так к тебе прикасается, раздражает тебя каждым своим жестом и поступком. И едва ты начинаешь думать об этом — если только не останавливаешь такие мысли сразу, — будь уверен: до катастрофы уже рукой подать.
Вскоре после нашего возвращения в Мехико она заговорила о том, что надо бы снова условиться со священником о встрече. Это было последним из того, что занимало тогда мою голову. Я сказал, что не желаю венчаться в этой церкви. Мы поссорились — сильнее, чем когда-либо прежде. И выяснилось, что каждый из нас уже успел много чего напридумывать о другом, обзавелся, так сказать, средствами нападения. В ту ночь все и кончилось.
Следующие несколько лет я потратил на то, чтобы спиться.
Являлся на работу все в худшем и худшем виде. Работу-то я выполнял, но мой босс видел, к чему дело идет. В конце концов он вызвал меня к себе, сказал, что от всего, к чему я прикасаюсь, несет бухлом. И не сходя с места уволил.
Вечером я приехал к его дому, намереваясь сломать ему нос. Звучит смехотворно, но, если ты пьешь большую часть твоей взрослой жизни, что-то вроде этого начинает казаться тебе весьма и весьма осмысленным.
Дверь открыла его жена, и весь мой боевой задор улетучился, я понес какую-то чушь. Мы были знакомы не первый день, и она уже знала, что произошло.
Она впустила меня в дом, дала мне таблетку аспирина и позвала Эдди. А тот велел мне обратиться к «Анонимным алкоголикам».
Я сказал: «Давай догадаюсь: тыходил к ним,
«Нет, — ответил он. — Но и тот говнюк, который задавил мою сестру, к ним тоже не ходил».
Рассказывать мне на этот счет особенно нечего, кроме одного: мне они помогли. Для многих и многих это никогда не кончается, им приходится до самой смерти таскаться туда каждую неделю. Стоит убрать из-под них страховочную сеть — и они рушатся на землю. Мне таких людей жалко. У них разлажен обмен веществ. Я устроен иначе. Я пил, потому что стремился хоть немного забыться. У меня слишком хорошая память. А это скорее проклятие, чем благословение.
— Я знаю, о чем вы говорите, — сказала Глория.
Вихрь пыли завивался вокруг машины, она словно плыла под безмолвной, коричневатой водой.
Карлос продолжал:
— Мне достался хороший куратор. Понимавший, что двух одинаковых пьяниц не бывает. Когда я сказал ему, что не хочу больше приходить на собрания, он ответил: «Я думаю, у тебя все сложится хорошо». Для меня важно было услышать такие слова. И в особенности услышать их от него,потому что он-то был как раз из тех выпивох, которым никогда не удается уйти из АА.
Карлос выпрямился, и Глория увидела, что рубашка его прилипла к спине.
— Мое потерянное десятилетие.
— Да, — согласилась она.
— Наподобие вашего, — прибавил он.
Пауза.
— Скоро приедем, — сказала Глория.
Глава двадцать вторая
Карлос спросил:
— А это тот город?
Насколько могла судить Глория, все здесь осталось прежним, вплоть до пыли на вывесках магазинов. Улицы были все так же пусты; Е в CINE все так же отсутствовало; изготовители надгробий все так же воевали один с другим. Она заглянула в витрины, чтобы выяснить, не случилось ли по обе линии фронта каких перемен. Г. Лопец-Каравахаль явно укрепил свои позиции. Егостолбцы желтой бумаги умножились и стеснились, обзаведясь сходством с бамбуковой рощей.
— Местная индустрия, — сказала Глория.
Они неторопливо направились к кинотеатру.
— Здесь и находится полицейский участок? — удивился Карлос.
— Ага.
— Низкий же бюджет у этой конторы.
— И даже ниже, чем вы думаете, — ответила она.
— При разговорах с нашей полицией следует соблюдать осторожность, — сказал Карлос. — Правило первое, оно же последнее.
— Будь у вас больше одного правила, все, глядишь, и наладилось бы.
— Вы, оказывается, расистка, — заметил Карлос.
— Некоторые из моих лучших друзей — мексиканцы, — ответила Глория. — Да я и сама мексиканка.
— Я полагал, вы американка.
— Ну что, готовы? Примите грозный вид.
— А вы его побаиваетесь, — сказал Карлос.
— Как же мне его не побаиваться? У него пистолет, а мы собираемся обвинить его в мошенничестве.
— Он показался вам человеком с тяжелым характером?