Зной
Шрифт:
— А другие сто пятьдесят? — поинтересовалась Глория.
— Как?
— Штат платит вам за каждую кремацию триста песо, а вам она обходится всего в сто пятьдесят. Вторую половину денег вы оставляете себе?
— Мы получаем деньги лишь после того, как сами их потратим, — сказала доктор и неловко поежилась. Ей явно хотелось курить. На тоненькой шее вздулись сосуды, глаза были красными — точно она всю ночь корректуру вычитывала.
Глория показала ей фотографию Карла:
— Это он.
— Я его даже не видела.
— Полицейский из Агуас-Вивас привез меня сюда, чтобы я забрала останки. Ваша клиника
Несколько мгновений доктор молча смотрела на нее. Затем:
— Я не обязана отвечать на этот вопрос.
— Нет, конечно. — И, не дождавшись ответа, Глория прибавила: — Когда я возвратилась в Лос-Анджелес, полиция установила, что прах мне выдали поддельный.
— Когда вы здесь были?
— В прошлом июле. Дальше приемной меня не пустили. Я приехала с TenienteТито Фахардо. Он зашел внутрь вашей клиники и вернулся с урной и свидетельством о смерти.
Доктор неторопливо катала по своему столу карандаш.
Глория сказала:
— Я не собираюсь устраивать вам какие-то неприятности. Я хочу выяснить, что произошло. Этот человек был моим другом, мне тревожно за него.
Пауза.
— Причина, по которой я с вами разговариваю, — сказала доктор, — в том, что вы знаете английский. И в том, что вы медсестра.
— Я ценю это.
Доктор потерла глаза.
— Я уже привыкла к тому, что тут все делается по-другому, не как у нас. Если какой-то поступок приносит пользу, я его совершаю. А когда обстоятельства давят на меня, совершаю, даже если он бесполезен. Доктор Гарви — это ее я заменила — сказала мне: плывите по течению. В Мексике так принято.
Она вздохнула:
— Хорошо, я расскажу вам, как все было, а после этого вы уйдете.
Глория кивнула.
— К тому времени я провела здесь немногим больше двух недель. И тот день был одним из первых, когда на ночь в больнице из врачей только я и осталась. Сумасшедший дом. Плавание по течению.
Полицейский потребовал, чтобы я выдала ему бланк свидетельства о смерти. Я спросила: «Чьей?» Он ответил: «Я уже отправил тело на кремацию». Я сказала: «Вы не имели на это права», но он заявил, что такова нормальная процедура, а если я не выдам ему свидетельство, он арестует Лолу.
— Сестру?
Доктор кивнула.
— Он так и сказал?
— Так и сказал. А для меня это стало бы концом света. Если бы он арестовал меня, и то лучше было бы. Лола заправляла тут всем. Я так нервничала, что многое делала неправильно, путалась в словах. И, услышав его, просто ушам своим не поверила. Подумала, что он никакой не полицейский, — мне уже рассказали тогда, что здешнее жулье часто переодевается полицейскими, — и почти решила позвонить в полицию. Он, как мне показалось, тоже сильно нервничал, видно, хотел покончить с этим делом как можно скорее. И, поскольку я молчала, спросил: «Вам деньги нужны?» Написал на бумажке сумму. Вот тут уж я колебаться перестала.
— И выдали ему свидетельство.
— Конечно, выдала.
— Сколько он вам заплатил?
— Тысячу долларов. Наличными. — Доктор закашлялась, легонько постучала себя по груди. — Вы даже не представляете, что здесь можно сделать на такие деньги.
Глория перевела взгляд на дефибриллятор,
— Все было еще хуже. У нас закончились антибиотики —совершенно. А кроме того, я же не знала, зачем ему понадобилось свидетельство. Убитьим он никого не мог. Худшее, что он мог проделать, это, ну, скажем, помухлевать со страховкой, а я не такая уж и поклонница страховых компаний. Я родом из Огайо. Здешняя моя так называемая практика обойдется мне примерно в девяносто тысяч долларов в год, а у меня есть еще займы,которые я не выплатила. — Доктор достала из кармана зажигалку, щелкнула ею, закрыла. — Вот только этот вопрос я себе тогда и задала. Как выглядит наихудшее из того, что он может сделать.
— Простите, — совершенно искренне произнесла Глория.
Доктор отмахнулась:
— Знаете, я ведь сама приняла решение и не сожалею об этом. Оно было правильным. Жаль, конечно, что вашего друга постигла такая беда. Если обнаружите что-нибудь подозрительное, сдайте вашего полицейского властям. У него мозги набекрень, у этого типчика. Он однажды приезжал сюда, еще до того случая, просил дать ему азитромицин для больного ребенка. И я, записывая номер его телефона, поймала мерзавца на том, что он заглядывает в вырез моей рубашки.
— Да, это в его духе, — сказала Глория.
— Ладно, мне пора к больным.
— Я понимаю.
Доктор покусала губу:
— Те сто пятьдесят мы оставляем себе.
— Что?
— Добавочные сто пятьдесят песо. Администрации штата докладываем, что кремация обошлась нам в триста, но тратим половину этих денег на закупки того, что необходимо больнице. За кремацию вашего друга я получила триста песо. Не помню уже, на что пошли его сто пятьдесят, — именно его.Хотя, постойте, соврала, помню. Я купила на них костыли, которые стоят в коридоре. К нам тогда привезли парнишку с очень неприятным переломом. Брат его подружки избил беднягу лопатой. Я почти уж собралась отправить его в Техакес, к хирургам. А до поры до времени зафиксировала бедренную кость с помощью купленной в хозяйственном магазине фанеры и клейкой ленты. И кость срослась. — В голосе доктора звучало изумление. — Курам на смех.
— Я рада, что эти деньги пошли на благое дело, — сказала Глория.
— Да, пошли.
Доктор направилась к двери.
— Оставайтесь здесь, сколько вам захочется, — сказала она, выходя в коридор.
Это прозвучало как просьба.
КАРЛОС, ВСЕ ЕЩЕ ГОЛЫЙ ПО ПОЯС, СТОЯЛ У «ДОДЖА», сцепив за спиной руки.
— Я заходил внутрь, — сказал он, — но тебя там не было.
— Я разговаривала с доктором.
— И?
— Дай-ка сначала посмотреть.
Карлос показал ей руки. Шезлонга больше не было, цепочку перерезали, однако наручник с тремя болтавшимися на нем звеньями так на запястье и остался.
— Пришел я туда — ну сама скромность, — начал Карлос, — но стоило мне показать все парню, который стоял за прилавком, он как заорет кому-то в глубь магазина: «Иди-ка, глянь!» Ну ладно, однако потом он зазвал в магазин всех, кто разделывал снаружи древесину. Вот тут мне пришлось туго.