Зодчие
Шрифт:
"Не боятся, что бог накажет..." - со страхом подумал Андрюша про вольнодумцев-взрослых.
– Нет, как ни говори, - проворчал Ляпун, относя руку от уха, - а в старое время, в вольном Пскове, не в пример лучше жилось...
– Ты бы вспомнил сотворение мира!
– непочтительно фыркнул Тишка и осекся под строгими взорами старших.
– А еще бы не лучше!
– согласился с Ляпуном Егор Дубов.
– Одно то взять, как нас монастырь год от году утесняет, свои старые грамоты рушит. Бобровые ловы от нас оттягали -раз! Рыбные тоже -
Он снова пустил в ход корявые толстые пальцы. Трудная должность выборного старосты приучила Егора вести всему счет; и хоть мужик не знал грамоты, но цепкая память и зарубки на деревянных бирках помогали ему без ошибок собирать оброки и рассчитываться с тиуном.
Выбутинцы любили угрюмого, неповоротливого Егора за честность, за то, что, не ослабевая духом, нес он мирскую тяготу и при всякой провинности односельчан первый скидал портки и ложился под розги.
Снова повздыхали, уставившись на стену. Там увидели привычное: юркие тараканы спускались с потолка, как всегда, когда прогревалась изба. К утру, лишь начнут промерзать стены, они пустятся обратно. Знакомая картина навела Илью на размышление:
– Вот, невелика тварь, а тоже ищет, где лучше!
– Уйду из Выбутина! Вот те крест уйду!
– неожиданно воскликнул Тишка Верховой, возбужденно крутя бородку. Случайное замечание Ильи совпало с его затаенной мечтой.
– Надел продам и подамся счастье искать!
– А покупщика найдешь?
– Найду!
– Вряд ли, - усомнился староста.
– Ведь надобно за тебя внести и порядное и похоромное9, сочти-ка... А впрочем, вас с бабой двое, може и уйдешь!
– А земля?
– спросил Ляпун.
– Что земля?
– Батька твой распахивал деревню10, ты забыл? Пни корчевал, аж кожа на спине лопалась, да вдвоем с маткой с поля волок! Забыл?
– Вот только что пашня... оно, конечно...
– забормотал Тишка и смолк.
– То-то и оно!
– победоносно махнул рукой Ляпун.
– А они то знают и из нашего брата последнее выжимают...
Избу внезапно охватил мрак. Афимья, заслушавшись мужичьих речей, недоглядела за лучиной. Пришлось доставать угли из печи, вздувать огонь. Илья мягко пожурил жену:
– А ты, баба, позорчее досматривай!
Афимья поклонилась в пояс:
– Прощенья прошу, гостеньки дорогие!
– Что я еще скажу!
– вспомнил Илья.
– Говорят монахи, придет к ним с весны артель каменную церковь ставить.
Лица мужиков омрачились.
– Не было печали...
– прошептал Егор Дубов.
– Старых мало?
– Изветшали, вишь, того гляди обвалятся...
– Эх, - безнадежно махнул рукой староста, - теперь пойдет! То ли будем, то ли не будем сеять этот год. Уж я знаю, подводами замучают: кирпич вози, лес вози...
– Вот оно, мужицкое житье: как вставай, так за вытье!
– произнес Ляпун и, кряхтя, поднялся с лавки.
– Прощевайте, дорогие соседушки!
Он шагнул к двери, за ним Егор с Тишкой.
–
– кланялись хозяева.
С этого вечера выздоровление Андрюши пошло быстро. Понемногу он начал ходить по избе, с трудом держа на плечах большую, не по возрасту, голову с высоким выпуклым лбом.
Ребята смеялись на Андрюшей: не голова - котел!
– Голова, вишь, к богатырю метила, а к тебе попала!
– А может, я богатырь и есть?
– спрашивал Афимью тонким голоском маленький Андрюша.
Мать горько усмехалась:
– Богатыри, сынок, ведутся не от нашего порождения, а от княжьего да боярского...
Вот за эту-то несоразмерную свою голову Андрюша еще в раннем детстве получил прозвище Голован.
Большую Андрюшину голову покрывали густые темные вихры. С непокорными волосами сына Афимья не могла справиться. Немало масла извела - и всё без пользы. Прохожая странница посоветовала:
– А ты двенадцать вечеров подряд медвежий жир втирай: мягчит, родимая!
Но и медвежий жир, не переводившийся в доме охотника, не помог.
Глава III
ПЕРВЫЕ ТРУДЫ
Когда Андрюша почувствовал, что руки его окрепли, он сказал:
– Мамынька, дай доску - рисовать стану.
Афимья уронила радостную слезу.
– Уж коли рисовать берешься, значит и вправду на поправку пошло...
Дарование Андрюши Ильина проявилось рано.
Мальчик видел красоту там, где другие равнодушно проходили мимо. Андрюша собирал вырезанные лапчатые листья клена, опавшие осенью: он выкладывал из них красивые узоры. Игра солнечных пятен на лужайке под старым дубом заставляла Андрюшу забывать всё на свете. Как зачарованный стоял он и смотрел, смотрел...
Родители ходили к обедне в Спасо-Мирожский монастырь. Андрюша уставал за долгой и скучной церковной службой; он уходил на кладбище срисовывать каменные надгробия.
Удачные рисунки отец сберегал. Лучший плотник в окрестностях Пскова, Илья Большой вырезал на досках любые узоры, деревянными кружевами украшал карнизы крыш, ворота, наличники окон. Искусство сына он понимал и ценил.
Когда Андрюше исполнилось десять лет, отец стал брать его на работу.
– Приучайся, сынок! Мы, плотники, как дятлы, век по дереву постукиваем...
Мальчик полюбил ранние выходы из дому. Весело было шагать по скрипучему снегу за высоким, сильным отцом, приятно ощупывать заткнутый за пояс, как у заправского плотника, топорик...
Мышцы у Андрюши окрепли, развился глазомер, рука привыкла отесывать бревно точно, по нитке.
Больше всего любил мальчик крыть с отцом крыши. Ему нравились смешные плотничьи слова, которым раньше придавал он совсем иной смысл.
Бык на селе большой, рыжий, злой; не раз мальчишки спасались от него за заборами. А тятька ставит "быки" на сруб, врубая один конец в "подкуретник" - верхнее бревно стены, а другой в "князевую слегу" венчающий брус крыши.