Зодчие
Шрифт:
Наконец обнесли последнее блюдо, завершавшее, по обычаю, пир: оладьи с сахаром и медом.
Появление оладий означало: пора собираться домой. Кто в силах был встать, те кланялись царю, благодарили за угощение и выбирались из палаты.
Воздух в Грановитой палате сделался душен, свечи едва горели среди испарений от питий и кушаний. В тумане мелькали раскрасневшиеся бородатые лица, расстегнутые шубы; под ноги попадали потерянные владельцами шапки. Ноги скользили по лужам от пролитого вина и меда...
Голован
– Вот так пир!..
– бормотал Голован.
Глава III
ПОЕЗДКА В ВЫБУТИНО
Казанский поход принес многочисленные награды отличившимся ратникам и воеводам; не забыл царь и тех, кто, оставаясь в тылу, неустанным трудом готовил победу.
Федор Григорьевич Ордынцев "за доброе смотрение над Пушечным двором" и за то, что отлитые им пушки оказались хороши, был пожалован саном окольничего.
"Эх, отец не дожил, вот бы порадовался!" - подумал Ордынцев, когда ему сообщили о царской награде.
Голован за усердное и умелое руководство строительными работами при осаде Казани получил звание государева розмысла. Теперь путь на родину был ему открыт. Он уже не беглый монастырский крестьянин, а строитель, заслуги которого отмечены царем. И Голован немедленно после получения царского указа собрался в путь.
По возвращении из Казани Андрей поселил наставника и его приемную внучку в своей избе, а сам ютился в людской. Но насмешки дворни так надоели зодчим, что они решили на время увезти Дуню в Выбутино, к родителям Андрея.
Ясным январским днем 1553 года выехали из Москвы Андрей, Никита и Дуня.
Дуня ехала на маленькой косматой лошадёнке. Девушка тепло укуталась в беличью шубку; из-под меховой шапки весело глядело разрумяненное морозом лицо. Все нравилось ей на Руси: и огромный город, который она только что оставила, и сосновый бор с ветвями, осыпанными снегом, и новая теплая шубка, и лошадка Рыжуха, спокойно трусившая по гладкой дороге... Дуня не знала, что ее беспричинная радость навеяна чувством юной любви. Но когда на нее с улыбкой взглядывал Андрей, девушка смущенно опускала глаза.
После семнадцати дней утомительного пути подъезжали к Выбутину вечерней порой. Сердце Андрея билось неровно; его сжимала сладкая боль: вот она, родина, милая, покинутая... Двенадцать лет не был он дома!
Показалась длинная улица, растянувшаяся вдоль Великой, теперь скованной льдом, занесенной глубоким снегом.
Голован искал глазами родную избу. Вот и она... Какой маленькой она показалась!
Андрей вошел в избу, навстречу поднялись сумерничавшие старики.
– Кого бог нанес?
– спросил Илья.
Но материнское сердце уже признало вошедшего.
– Андрюшенька!
– Афимья с плачем бросилась к сыну.
– Батя! Мамынька!..
Голован поклонился в ноги отцу с матерью. Они обнимали его, целовали. Афимья начала причитать по обряду, но в этом причитании слышалась великая радость матери, снова увидевшей сына.
Отец сильно изменился за протекшие годы. Он стал ниже Голована, волосы его совсем побелели.
– Андрюшенька! Маленький мой!..
– разливалась около сына Афимья.
Илья спохватился первый:
– А на дворе, Андрюша, что за люди?
– Ох я безрассудный! Там Булат, наставник мой!
– Булат? Жив?! А мы его по твоим грамоткам за упокой записали, поминанье подавали...
Илья выбежал на улицу, пригласил спутников сына.
Зажгли лучину. Изба наполнилась шумом, движеньем. Булат покрестился перед иконой, облобызался с хозяевами. Смущенная Дуня стояла возле двери.
– А это кто же с вами, девка-то?
– тихонько спросила Голована мать.
Булат расслышал вопрос:
– Это? Это мне дочку бог послал в чужой земле.
Дуня заплакала. Афимья женским чутьем поняла, как тяжело и неловко девушке у чужих, незнакомых людей. Старушка обняла ее, ласково повернула к себе:
– Славная моя, бастенькая!180 Годков-то сколько тебе?
Дуня смущенно молчала.
– Чего ж робеешь, касаточка? Пойдем-ка, я тебя обряжу по-нашему, по-хрестьянски!
Через несколько минут все ахнули: за Афимьей вошла в избу стройная высокая девушка с толстой русой косой, в нарядном сарафане, с ожерельем на груди. С миловидного лица смотрели заплаканные, но уже улыбающиеся глаза.
– Вот!
– привскочил с лавки Илья Большой.
– Ай да сынок! Гадал поймать сокола - словил серу утицу!
Андрей смутился и бросился доставать привезенные родителям подарки. Матери с поклоном подал персидскую шаль, а отцу - теплый кафтан.
Старики обрадовались, как дети.
– Теперь я этот плат в праздники стану надевать, - говорила Афимья, пряча подарок в укладку.
А Илья нарядился в кафтан и повертывался, стараясь казаться молодцом.
– Справский кафтан, хошь бы и не мне носить, а самому тиуну! Ну, спаси тебя бог, сынок!
Голован с грустью смотрел на когда-то могучего отца, сильнее которого, казалось, не было никого на свете...
Стали укладываться спать. Дуня со старухой забрались на печку, а мужчины легли на полу.
– Ну, теперя, сынок, все поряду сказывай!
– молвил Илья, обнимая шею сына здоровой рукой.
– Шутка ли: двенадцать годов прошло, как тебя не видали! А все денно-нощно о тебе думали...
– Поличье, что ты с меня списал, я доселе храню, - улыбнувшись сквозь слезы, отозвалась старая Афимья.