Золото бунта
Шрифт:
— Я тебя сам скину, — предупредил он. — Выплывешь…
Никешка начал потихоньку отползать в сторону.
— Не дамся, — предупредил он. — Лезь давай… Я за тобой.
Не было времени убеждать Никешку. Не успеют они забраться на вершину раньше Чупри с Колываном, им конец. Столкнет их Чупря, это верно.
Осташа развернулся так легко, словно стоял в своей избе на лавке. Он пауком быстро вскарабкался на сажень и остановился, оглянулся. Никешка лез. Осташа, прищурившись, рассмотрел скалу, наметил путь и взобрался еще на пару саженей. Он совсем
Вот дотуда он еще залезет, это можно… Оттуда… Оттуда, если на пальцах повиснуть, можно вон на тот выступ. С него почти дорожка… И все. Больше некуда. Всего с аршин остается до свисающего елового корня — а как добраться? Прыгнуть?.. Он бы прыгнул. А Никешка?..
— Никифор Константиныч, Христом богом молю тебя, останься тут, — дыша в камень, сказал Осташа, не оглядываясь. — Я смогу дальше, а ты — нет. Там прыгнуть придется, и для того надо чуть присесть. Я-то присяду, а у тебя — брюхо… Я ведь не со злости, не с досады… Я за тебя боюсь… Ну как я бабе Груне в глаза посмотрю?
Никешка засопел совсем рядом.
— Ты прости, Остафий Петрович, — тихо ответил он, — раньше надо было бояться… Я здесь не устою. Я тоже прыгну. Давай, давай вперед. Давай, пока силы не кончились…
Осташа злобно полез вверх. Почти не примериваясь, он сунул пальцы в щель и качнулся над пропастью, перелетев на выступ. Потом по мшистой, покатой полочке поднялся до последнего уступа. Дальше надо было прыгать и хвататься за корень. Вершина скалы была совсем близко.
Осташа ждал. Он был готов к тому, что услышит крик, а потом всплеск, но услышал над ухом тяжелое сопение.
— Вишь, перекачнулся же, — сипло сказал Никешка, вставая рядом.
— Последний…
— Не надо, — оборвал Никешка. — Решено уже. Осташа повернул лицо и посмотрел на Никешку. Тот стоял, весь вытянувшись и плотно прижавшись животом к скале. Руки у Никешки были подняты; окровавленными пальцами он держался за какую-то каменную морщину над головой.
— Давай попрощаемся, мало ли чего, — сдавленно предложил Никешка, не глядя на Осташу. — Простите мне вины мои перед вами, Остафий Петрович.
— Прощаю, — ответил Осташа. — А вы меня трижды простите, Никифор Константиныч… Я перед вами трижды виноватее…
— И я прощаю.
Осташа стащил через голову гайтан с гроздью крестов и повесил его на выступ так, чтобы ни ветер, ни дождь не сорвали.
— Если я сгибну, — сказал Осташа Никешке, — а ты выберешься, то потом достань эти кресты и отдай Колывану Бугрину. Это сплавщиков родильные крестики. Колыван знает, чего делать с ними. Не забудешь?
— Не забуду.
Осташа перекрестился, царапая руку. Потом он чуть отдался от скалы, задрал голову и уставился на извив елового корня вверху. Ну, на аршин бы подлететь… Осташа еще отодвинулся от стены, поднялся на цыпочки, распластался грудью по камню, вздернул руки, скрючив пальцы, оттопырил зад над пропастью, выдохнул, напрягся… Второго прыжка не будет. Осташа метнул
Корень ткнулся в ладони. Осташа висел на руках.
— Взял! Я взял! — закричал он Никешке. — Можно!..
Он подтянулся, прижался к корню щекой, потом забросил на извив локоть, заскреб ногами — и полез, полез наверх. Голый камень сменился мхом, отвес — крутым скатом. Уже через миг Осташа наступил на извив корня ногой и выпрыгнул на верхушку Гусельного.
И тотчас развернулся, лег брюхом на землю и высунул голову обратно за край обрыва, чтобы видеть Никешку. Эх, была бы у него веревка, хоть пару саженей — сбросил бы другу… Рубаху, штаны порвать — так не выдержат они тяжести Никешки, совсем изопрели… Был бы хоть ножик с собой — срезал бы елку длинную, опустил Никешке ствол… Ничего нету… Только вина.
Осташа видел Никешкины руки и макушку. Никешка стоял все так же. Далеко-далеко, глубоко-глубоко внизу под ним шумели, пенились, пучились и сверкали буруны у подножия бойца.
— Ну… — выдохнул Осташа. — Давай, братец… Молюсь за тебя, родной… Давай… Не теряй силы…
Он врал: он не мог сейчас молиться. Он не мог думать ни о чем, кроме Никешкиного прыжка. Но пусть в Никешку вдохнет силы вера в то, что за него молятся.
Никешка поднял голову. Все лицо у него было залито слезами.
— Я… боюсь, Осташа… — выдавил он.
— Давай, чтоб тебя! — закричал Осташа. Никешка закусил губу, чуть присел и прыгнул. Осташе показалось, что он не допрыгнул… Но Никешка повис на корне!
— Есть! — заорал Осташа, ужом отползая назад. — Есть, братец!.. Теперь давай подтягивайся, лезь!..
Но Никешка висел безвольно, тряпкой, и только вяло шарил ногами по скале. Было видно, что даже корень дрожит — так Никешку трясло.
— Не могу… — прошептал он.
— Да ты чего?! — надрывался Осташа. — Допрыгнул же! Допрыгнул! Все! Давай же, милый, — ну!..
Никешка поднял на Осташу мокрое бледное лицо:
— Не могу…
Осташа молчал, впиваясь пальцами в землю.
— Ма… матушке… не говори… — по-детски, как про шалость, вдруг попросил Никешка.
Пальцы его ослабли, ладони разжались — и вдруг его уже не стало на корне. Он канул вниз, как тяжелая весенняя капля. Он упал без крика. На полполете его мазнуло ногами о выступ, кувыркнуло в воздухе и ударило о скалу головой. Он плашмя рухнул в буруны и исчез даже без всплеска.
ЧУПРЯ
— Задремал, племянничек?
Осташа повернул голову и увидел над собой Чупрю. Чупря в упор нацелил на него ружье — будто змею прижал к земле палкой.
— Вставай давай.
Осташа отполз назад и поднялся на ноги. Ствол ружья подымался вместе с ним. Чупря был спокоен, доволен, даже весел. Осташа тупо разглядывал его красивое, крепко вылепленное лицо. Чуприну красоту не портил даже косой глаз, смотревший по-бесовски куда-то в сторону, за обрыв Гусельного бойца. Кудрявый чуб упал из-под шапки на бровь, словно бурун из-под носа барки.