"Золотое руно"
Шрифт:
Саша переложил трубку в другую руку.
– Я был у священника.
– Он решил все-таки рассказать об этой встрече.
– Этого еще не хватало! Один?
– Нет, там был Пихалков, русский.
– Новый? Богатый?
– Очень.
– Ну и как тебе??
– Надо бы анализ на сумасшествие.
Кэти залилась с восторгом:
– А ты не верил! Пошлость какая, Господи помилуй, Господи помилуй!
– она всплеснула руками, трубка выпала на колени.
– Что он там делал?
– Думаю, что обмануть меня хотел, скупает акции фирмы "Грей".
–
– А Клуб знаешь?
Кэти крикнула радостно:
– Грег меня в Клуб пригласил, он с Седым знаком!
– Летишь к сверхновой звезде, дорогая? Прихвати с собой скафандр, чтобы остаться в живых.
Саша забыл, что хотел позвать Кэти к себе. Его лицо потемнело, по нему прошло недоброе выражение, сарказм, и, только что уставшее, погруженное в себя, оно обезобразилось ревностью, злобой от новых чувств к матери и Седому, в которых он сам не успел разобраться, но которые сейчас поднялись от слов Кэти. Кровь отхлынула от лица, и в ярости, превратившись в одно твердое, собранное целое, всем существом идущее к новому решению, он прошипел:
– Я Клубу кислород перекрою. А если понадобится - Грегу.
Он не думал, что будет с его бизнесом и новыми деньгами.
Кэти потрясенно замолчала.
Услышав в трубке тишину, Саша внезапно понял, что она ничего не знает, а он крупно проговорился. По краю сознания пролетела мысль, что Кэти догадается о его ревности к Седому, и он мгновенно загасил ее в себе, как будто утопив вдали от чужих глаз. Ярость оставила его, он лихорадочно вспомнил, что в газетах прочитал, словно это и было главной причиной его вспышки:
– Торнадо, предсказания и ясновидение! За неделю появились сотни разных сект - народ-то стал верующий... после пожирания детей. Уеду.
– Да ку...
– она оборвала себя на полуслове, - Сашок, ты в Россию эмигрируй, ха-ха-ха!
Нехорошо Кэти промахнулась... Не этого он от нее ждал, раздраженный ее вздорностью, которая ему меньше всего была сейчас нужна, тем более, ее неуместные остроты. Может быть, жизнь повернулась бы иначе, но невозможно понять: оплошность - все-таки часть закономерности или только внезапный блеск поступка, чувства - неожиданного, как поворот ограненого камня.
– Ты русских всего лишила, даже возможности быть несчастными.
– Это поп дал тебе ответ на русские насущные вопросы?
Он пропустил ее иронию мимо ушей, а ответил своим мыслям:
– Нет смысла ехать в Россию. После коммунистов России был дан шанс - она его не приняла. А теперь как будто Божья кара... Просить можно только о милосердии.
Кэти засмеялась, потеплела:
– Ты мне нравишься - красный коммунист со свечкой! Приезжай быстрей!
– Нет.
– Ты всю жизнь один!
– разочарованно и раздосадованно.
Топчущиеся на одном месте отношения с Сашей, дряхлые, неуточненные, вызывали в Кэти неутихающее, быстро распаляющееся раздражение. Она все глубже погружалась в эту мучительную зависимость: чем труднее делалась связь,
– Если о тебе книгу написать, то мужчины будут раздражены, и книга им не понравится, потому что ты - брошенный ребенок, - сказала она, надеясь его задеть.
– Меня стало много больше благодаря тебе, - парировал он, держась стойко.
– А про себя уверен, что титан.
– Мне женщины помогают в это поверить. Например, ты.
– И мама!
– Какой стог сена ты перекидала, чтобы достать эту золотую иголку? Пролила мед на разбитое сердце... Какое же у меня семейное положение?
– спросил он и ответил: - Хреновое.
В следующие пять минут Кэти развернула убедительную панораму Сашиной недальновидности в личных отношениях. Он не слушал этот эпос, а она не слушала его.
"Сына надо назвать претенциозно, как себя: Александр и Александра!" - Кэти нравилось временами отводить душу, когда она чувствовала себя сама собой, никем не видимая и никому не обязанная чем-то там особенно высоким. Потому что тень мамы, умершей, но незримо наполнявшей все, еще крепче, чем раньше, держала Сашу, не оставляя для нее, Кэти, ни малейшего просвета.
– Ты, детка, жил в золотой клетке!
– дала она себе полную волю, чувствуя, как ей надоела эта навязанная жизнь втроем.
– Твое прошлое не похоже ни на чье, только оно не дает тебе прохода в настоящем. В итоге - разлад с миром. Тебе же никто не нравится, кроме твоей мамы. И на поступки ты не способен!
"Настоящая жизнь была и прошла", - внезапно успокоившись, подумал он и сказал:
– Зато в детстве я жил в вечном времени...
Кэти замолчала, почувствовав себе угрозу.
– Взрослый времени не чувствует, а ждет событий. Я заметил, что взрослый каждое следующее десятилетие воспринимает вдвое короче предыдущего.
– А в утробе, - она засмеялась, - нулевое время?
– В утробе... я думаю, ребенок живет вечно. В детстве я тоже жил в вечном времени. А теперь для меня остались одни события.
– Как я, например?
– сказала она полуутвердительно и сразу пожалела об этом.
– Да, как ты. И вообще все, - он зачем-то сказал правду и повесил трубку.
И почувствовал огромное облегчение. Сопротивление, любвеобильность, мрачная ирония, пагубное молчание, трагические ноты - конец всему. Больше он не позвонит!
Выбрав из поставца бутылку и прихватив стакан, Саша вышел в темный сад. Он прихлебывал терпкое красное и думал, что Кэти не сливается с тем образом женщины, который живет в нем. Ей не сделаться глубокой, недостижимой. Их чувствам никогда не дойти в ту единственную, желанную глубину, где живет и трепещет его сердце, где лежит его неизменная и строгая память. Там, неподвластный переменам, хранится незамутненный образ, по которому можно поверять жизнь. "С мамой мы были одно существо, - думал он, - поэтому она говорила, что в семье слова не нужны. Наша жизнь шла вот так: