"Золотое руно"
Шрифт:
Компания счастливо завопила, улюлюкая, и началось! Тонкий и эластичный, как резинка, Николаша сделал антраша через голову, словно пил не больше недели, потом встал на руки, пытался прикурить одной рукой, но не выдержал и рухнул на пузо Левке, устроившегося на полу смотреть на все это снизу. Тот заорал, на них сверху свалились девочки, причем Кэти гнусно раздвинула ноги и высунула длинный вертлявый язык.
Из каптерки выбежал Георгий, что-то крича на английском с грузинским акцентом. Вслед тоже слышался акцент, но из-за придушенности воплей плохо различимый. Компания устремилась на зов. Благодушно смочили ведром воды задницу выпоротого, а потом
Этот важный момент удался нашей компании как нельзя лучше, так что они остановили свой шустрый бег в каком-то темном сквере, впрочем, чувствуя неполноту, явную незавершенность этого вечера. Что-то надо было сделать, к чему-то лежала душа... Пока они определяли эту ответственную задачу, в баре подоспевший полицейский брал показания у хозяина.
– Пострадавший, вы женаты?
– спросил он.
– Нет, это я просто так выгляжу.
Веселенькая ночь разгоралась. Мимо окон бара с воем пробежал голый человек, пересек улицу и, продолжая выть, скрылся между домами.
Левка услышал отдаленный вой и празднично всколыхнулся:
– Самое главное забыли!
Компания вновь появилась перед своим театром. Сзади, во дворе, стояла театральная машина главного директора, четвертый день бывшего в отлучке. Машина была заперта, потому было решено замки не ломать, - ее вытолкали за ворота. Посреди небольшой площади перед театром разбежался газон с неопознанным постаментом: видимо, к нему забыли приделать памятник. Наши друзья трудились в поте лица - на следующее утро машина красовалась на постаменте перед начальственными окнами.
Как обычно, очень тяжелая работа настроила умы на философский лад. Все тихо брели, отдыхая, перебрасываясь замечаниями и набираясь сил. Ночь решено было закончить без излишеств, в благости. Разомлевшая от внезапной скромности компания прошла мимо отеля "Белый единорог" и, войдя в соседний паб, заказала по маленькой рюмочке спиртного.
– Если бы я Саше приказала, у нас бы сразу началось семейное счастье, - шептала Кэти, не отрываясь от ярко-зеленых глаз Николаши. Глаза эти, уставленные на нее, светились изумрудами, как у барса на ночной тропе.
– Но я не могу ограничить чужой выбор. Мне мужики говорили: "Ты имеешь вид женщины, над которой сейчас сыронизируют или даже скажут грубость".
– А какие это мужчины, которые могут так сказать?
– Не знаю. Мне нужно... чтобы я была в напряжении... в неуверенности в завтрашнем дне.
– У нее развилась предутренняя похмельная откровенность. Впрочем, все в компании, разметавшись в задумчивых позах, увлеченно открывали друг другу душу. И тут Кэти заметила нового человека.
У него были седые волосы, густые, спадающие артистической волной. Белые брюки. Майка с узкими лямками открывала загорелое, мускулистое, холеное тело. Сколько ему лет? От тридцати до шестидесяти. Он болтал с тремя молоденькими девочками, все четверо потягивали пиво. Его внешность - это не то, что можно было определить понятиями "красивый" и "некрасивый" - а уж Кэти знала в этом толк! Привлекали его огромные черные глаза: они горели, увеличенные мощными стеклами, и выражение сильное, горячее, глаза очень умные. И вот что еще поразило Кэти. Все в баре громко разговаривали, бурно выражая эмоции, притворяясь, что слушают друг друга, поминутно взрываясь смехом, всем своим видом давая понять, что они именно в баре, именно пьют пиво среди знакомых и получают от всего происходящего неимоверное удовольствие.
Этот человек все больше казался Кэти загадкой. Нет, это не был бойкий нищий, его профессию не угадать. Волк-одиночка? Она подумала, что он может ездить в рваной майке на "Феррари" или "Порше" с открытым верхом, но никогда - на стандартном "Форде". Из одежды он мог бы носить смокинг или быть, как сейчас, небрежно-раздетым, но она не могла себе представить его в банальной одежде.
Не выдержав, она толкнула приятелей локтем:
– Кто это?
– Миллионер, а, может, в общаге живет, и все с молоденькими.
– Точно, он увлекается семнадцатилетними, а к старости дойдет до четырнадцатилетних!
– засмеялась Лили.
– Я думаю, он любитель борделей, - буркнул Николаша и встал между Кэти и Седым.
– Страстный?
– спросила Кэти почему-то с надеждой.
– Это латиноамериканцы страстные...
– засопел тот.
– А этот любит разврат. Семь шлюх может взять...
– Да не осилит он!
– Конечно, не осилит - но возьмет, а потом бросит.
– Бросит?..
– без выражения протянула Кэти, и они с Лили еще внимательней посмотрели на Седого.
– Они ему не нужны, - Николаша небрежно выставил ногу вперед.
– Он страстен не физиологически, а в том, чтобы добиться желаемого. Такие вообще мало чем увлекаются. Ему все равно: запрещает общество или нет - у него свои законы.
Все задумались на такую исчерпывающую характеристику, а Седой улыбался раскованно, весело, и было видно, что девочки не могут не кивать ему в ответ, так ярко было в нем обаяние мужской силы, смешанной с пороком, - девочки словно стремились ей подчиниться.
В этот момент Седой наклонился к ним и что-то сказал. Все трое застыли, ошеломленные. Потом две встали и ушли, а одна осталась.
Наша компания застыла тоже, ничего не понимая. У Кэти бешено заколотилось сердце, она закусила губу и на ней выступила бусина крови.
– Не можешь догадаться?
– не без коварства шепнул умный Николаша. Кэти тревожно, нетерпеливо затрясла головой.
– Ставь пиво!
Прихлебнув из новой кружки, он положил ей руку на талию и, тесно прижавшись, заглянул ей в лицо:
– Он спокойно им сказал: "Пойдем, переспим?"
– Никто бы так не стал!
– возмутилась Кэти и сняла его руку с талии.
– Конечно, вот две и ушли.
– Так на что же расчет?!
– Так ведь одна осталась!
В эту минуту Седой ласково потрепал девочку по щеке и, как ни в чем не бывало оставив ее, направился прямо к нашей компании.
У Кэти темно зазвенела кровь: Седой шел к ней, не отрывая от нее своих горящих глаз. Медленно подойдя, он остановился, без улыбки глядя на нее. Она перестала что-либо соображать. Он поднял руку и потрогал пальцем ее пухлые, алеющие губы. И в этот момент у нее подломились сразу оба каблука.