Золотой мост

Фёллер Ева

Сесиль, отпихнув ногой несколько скомканных бумажек, туфлю и – о боже! – мышеловку, стянула с кровати подушку и одеяло и положила их на пол.

– Ты можешь спать тут, малышка.

– Я только выгляжу маленькой. Это обманчивое впечатление. Мне уже девятнадцать будет.

– Что, правда? – Сесиль, подобрав несколько разлетевшихся листов бумаги, уселась на кровать и посмотрела на меня: – Из какого города ты родом?

– Из Франкфурта. – К моему огромному удивлению, у меня получилось выговорить название, видимо, на эту информацию блокировка не распространялась.

– Это ведь немецкий город, верно?

Я нерешительно кивнула.

– Ах

ты, бедняжка! Ведь из самого пекла пришла!

Я уставилась на нее с придурковатым видом, потому что понятия не имела, о чем она говорит. И только поразмыслив немного, я догадалась, что, вероятно, она имеет в виду Тридцатилетнюю войну. В памяти очень смутно всплыло, что эта война, кажется, шла примерно в это время и принесла страшное опустошение, особенно в Германии.

– Да, но, к счастью, мне удалось оттуда вовремя выбраться, – наобум сказала я.

Мой запоздалый ответ, видимо, пробудил в Сесиль подозрительность. В ее следующем вопросе мне почудился оттенок сарказма.

– И как же ты босиком проделала такой дальний путь от Франкфурта до Парижа?

– Ну, сначала обувь была, но по пути я ее, к сожалению, потеряла.

– А кто научил тебя так безупречно говорить на нашем языке, Анна?

– Моя мать – француженка, – заявила я и, чтобы ее отвлечь, сама задала вопрос: – А чем ты вообще занимаешься?

Но отвечать она не стала, а вместо ответа спросила: «Ты любишь театр?»

– Конечно, – сказала я. И ни капли не солгала. У межгалактического преобразователя слово «театр» всегда использовалось для перевода слова «кино», а в кино я ходила постоянно. – Раз или два в месяц хожу обязательно, – продолжила я. – С огромным удовольствием!

– Ой, правда? Как удивительно! – Глаза Сесиль заблестели. Очевидно, этим признанием я с лихвой вернула в ее глазах утраченные позиции. – Я тоже его люблю! Лучше сказать, театр – моя страсть и моя жизнь. Я ведь и работаю в одном из театров.

Я задала вопрос, которого она ждала:

– Ты актриса?

– Да! – гордо ответила она. – А еще драматург. Я сама пишу пьесы и ставлю их.

Вот почему тут были книги и такое количество бумаг.

– Классно! – сказала я с восхищением (вообще-то, если быть точной, я сказала «грандиозно», что, по-видимому, значит одно и то же).

– А какие пьесы ставят в Германии? – поинтересовалась Сесиль. Ее усталость как ветром сдуло, в мгновенье ока она оживилась, словно оказалась на вечеринке.

– В последнем месяце я немного переусердствовала, посмотрела аж несколько. Самой последней была «Coq au vin». Вообще-то я произнесла название фильма Тиля Швайгера «Коковээ» с преувеличенным нажимом на «ээ», но благодаря преобразователю – а может, и блокировке – прозвучало это совершенно по-французски.

Сесиль смотрела на меня с еще большим интересом.

– Видимо, в Германии культура в большом почете. И что, понравилась тебе эта пьеса? Это трагедия или комедия?

– Скорее комедия, хотя мне и больше смеяться доводилось. Речь идет об одном драматурге, который пишет пьесу, но внезапно ему приходится возиться с одной маленькой девочкой, совершенно незнакомой. А потом они все-таки как-то притираются друг к другу. – Вообще-то я сказала сценарист и фильм, но получилось-то все как обычно.

Сесиль задумчиво наморщила лоб.

– Великолепная идея для пьесы. Она могла бы вдохновить меня сочинить

что-то подобное. Тем более что я, похоже, как раз в точно таком же положении, как упомянутый драматург. – Брови ее сдвинулись. – А не придумала ли ты это вот только сейчас, чтобы посмеяться надо мной, а?

– Нет, честное слово, нет! – заверила я. – К тому же девочка – его дочь, а в конце они очень полюбили друг друга. Ведь все же совсем не так.

– Хм, ты – не моя дочь, но думаю, ты начинаешь мне немножко нравиться. – Сесиль встала и стащила с кровати еще несколько подушек. Она бросила их на пол к остальным, подошла к стенной полке и вернулась с куском хлеба, который сунула мне в руку. – На вот, ты выглядишь голодной.

Поблагодарив, я откусила кусочек, хотя после пережитого этим вечером волнения практически не ощущала голода. Хлеб был черствым и безвкусным, но во время еды аппетит внезапно пришел, и я съела все до последней крошки.

– Ты, должно быть, пить хочешь. – Сесиль наполнила два бокала красным вином из кувшина, один протянула мне и настояла на том, чтобы мы чокнулись. Затем она постоянно подливала еще и не угомонилась, пока мы с ней на пару не опустошили весь кувшин. Пусть она и выпила значительно больше меня, но вино было достаточно крепким и свалило бы меня с ног, если бы я уже и так не сидела на полу. Голова то и дело клонилась на грудь, я постоянно задремывала. Пока свечи еще не прогорели и мы пили, Сесиль выпытывала обо мне все. Из осторожности я выдавала самые общие сведения, по большей части уклончивыми или ничего не говорящими фразами. Когда она спросила, что я больше всего люблю делать в свободное время, я ограничилась чтением и игрой на рояле (преобразователь превратил «рояль» в «клавикорд»). Велосипед и дзюдо я решила опустить. На вопрос о поклоннике без колебаний ответила отрицательно. Чтобы отвлечь ее внимание от себя, я в конце концов сама перешла к вопросам. Сесиль рассказала мне кое-что о своей достаточно необычной жизни. Оглядываясь назад, я иногда думаю, что некоторые из этих рассказов, возможно, были лишь вольным полетом фантазии.

Она была дочерью парижского придворного учителя (что объясняло ее образованность) и владелицы винной лавки из Дании (что объясняло ее нордическую внешность и слабость к красному вину), а помимо этого, вдовой жонглера и канатоходца – что, в свою очередь, объясняло ее тягу к сцене.

Муж умер три года назад, упав с каната, и, к сожалению, не оставил ей ничего, кроме жонглерских шариков. Сесиль, вскочив, стала рыться в одном из сундуков, пока их не нашла, но ее попытка продемонстрировать свое жонглерское искусство провалилась из-за низкого потолка. Шарики разлетелись в разные стороны, и, поймав несколько в лицо, я, спасаясь, спряталась за подушку. Мы обе похихикали и единогласно решили, что пора спать. Собрав остаток сил, я еще воспользовалась ее туалетом – стоявшим за ширмой стулом с откидной крышкой и горшком под ним.

– Подожди-ка, – сказала она. – Там кое-что есть. Я сейчас быстренько его опорожню. – Она открыла ставень и с размаху выплеснула содержимое горшка на улицу, после чего вернула горшок на место. К слову о лужах, в которые я неоднократно вступала по пути сюда. Пока я за ширмой справляла малую нужду, Сесиль захлопнула ставни и забралась в постель. Я растянулась на полу, который после всего выпитого вина показался мне и вполовину не таким жестким, как поначалу.

– Спокойной ночи, Анна, – донеслось до меня бормотанье Сесиль. – Сладких снов!