Золотой мост
Шрифт:
– Смотри, – сказала Эсперанца. Она стянула покрывало со старого напольного зеркала. Увидев расплывчатые подвижные силуэты на матовой серебристой поверхности, я испугалась. Одно из тех самых зеркал. У всех Старейшин были такие. Когда я последний раз заглядывала в венецианскую лавочку Эсперанцы, я примерила перед ее зеркалом одну маску, но, кроме собственного изображения, ничего в нем не обнаружила, а маску там и оставила.
Теперь все было иначе. Я стояла прямо перед зеркалом, но саму себя не видела. Видимо, эта штука как раз была включена, или как там еще это называется. В зеркале можно было увидеть будущее. Неправильное будущее. Именно
– Подойди ближе, – сказала Эсперанца. – Тебе будет лучше видно.
С большей радостью я бы умчалась отсюда без оглядки. Неохотно подойдя вплотную к зеркалу, я постаралась истолковать размытое изображение. Сначала оно было черно-белым, мутным, прыгало из стороны в сторону и не имело четких очертаний. Но чем больше я всматривалась, тем картинка становилась четче, пока передо мной не возникли отдельные фигуры. Картинка все еще оставалась крупнозернистой и бесцветной, как старое-престарое немое кино, но при ближайшем рассмотрении я поняла, что там происходило – какая-то война. В панике бегали люди, бросались в укрытия, прятались за остатками стен. Действие разворачивалось на открытой местности. На заднем плане лежали в руинах дома, между ними возвышались горы обломков. Внезапно в углу экрана разорвалась бомба или снаряд, от чего в разные стороны полетели осколки камней, и картинка на несколько секунд затемнилась. Впечатление создавалось тем более жуткое, что происходило все без единого звука. Я не слышала даже собственного дыхания, потому что от ужаса перестала дышать, пока не увидела, что случилось дальше. Пыль улеглась, и кошмар продолжился. Среди развалин повсюду лежали убитые. По территории стали продвигаться отдельные фигуры с оружием на изготовку. Должно быть, это они устроили взрыв. Из-за обвалившейся стены выполз кто-то уцелевший. С огромным усилием он, раненый, встал на ноги, с поднятыми руками заковылял из своего укрытия – и был хладнокровно застрелен одним из вооруженных людей.
Я приглушенно вскрикнула, но все уже случилось. Точнее, случилось бы. Здесь, в Париже. И настоящее, каким я его знала, из-за этого стало бы другим. Изображение в зеркале пришло в движение, словно покрывалось пеленой. Оно расплывалось все больше, пока наконец ничего уже было не разобрать, осталась только мутноватая серебристая поверхность зеркала.
– Теперь ты все знаешь, – сказала Эсперанца.
– Да ничего я не знаю, – потрясенно запротестовала я. – Какое событие нужно предотвратить, чтобы всего этого не случилось? Скажи, что мне делать!
– Правильное решение можно принять только самостоятельно. – Эсперанца снова завесила зеркало покрывалом. В солнечных лучах ее лицо походило на просвечивающий пергамент. Вдруг она наклонила голову, будто что-то услышала.
– А теперь тебе пора. Ни с кем об этом не говори, – она взяла меня за руку и вывела назад в лавку. Я упиралась и снова пыталась что-то спрашивать, но она непреклонно вытолкнула меня на улицу. Едва я оказалась за порогом, как дверь, а следом и прилавок закрыли изнутри и заперли на засов. Я несколько раз постучала, но внутри не слышалось никакого движения. Меня переполняли страх и чувство неопределенности. Я стала озираться в поисках Филиппа. Торговец духами тоже уже закрыл свою лавку, видимо, утратив желание продолжать перебранку.
Чья-то рука легла мне на плечо, и я в испуге обернулась. Передо мной стоял Филипп.
– Вот ты где, – с облегчением констатировал он. – Я тебя ищу. Куда ты пропала?
– Покупала кое-что, – я показала на
– Дай понесу. – Подняв мешок, он закинул его за плечи. – Да там полно всякой всячины. Где ты так быстро все это достала?
– Вон в той лавке. Она только что была открыта.
– Правда? Странно. В последнее время я часто здесь прохожу, но она всегда наглухо заперта. Как и теперь.
Я открыла рот, чтобы все ему объяснить, но мне тут же вспомнилось предостережение Эсперанцы никому ничего не рассказывать.
– Не могу тебе этого сказать, – заявила я.
– Понимаю. Блокировка, да?
Я только кивнула. В животе громко урчало. От стресса. Он частенько действовал на меня как хорошее слабительное. Нужно было узнать у Эсперанцы, нет ли у нее туалета.
– Далеко еще до Гастона? – справилась я.
– Минут пятнадцать, не больше.
Четверть часа еще можно выдержать, если, конечно, не случится ничего непредвиденного. Гастон сразу же отведет меня к Себастьяно, и тогда все будет в ажуре. Рядом с Себастьяно я становилась достаточно стрессоустойчивой. А пока лучше всего было отвлечься на какую-нибудь захватывающую любовную историю.
– А что там, собственно, у Сесиль с этим надушенным камзолом? – спросила я по дороге. – Почему ты хочешь его убить? И почему они живут врозь? Или лучше так: почему она вообще вышла за него? Ведь наверняка не по любви, а?
Филипп презрительно фыркнул.
– Конечно, она вышла за этого кретина не по любви! Разве он похож на человека, которого можно полюбить?
– Ну, может, у него богатый внутренний мир.
– О да. Золотое сердце, – в его голосе слышалось раздражение.
– Значит, она вышла за него замуж из-за денег?
– Разумеется. Какая еще может быть причина у такой прекрасной и одаренной женщины сочетаться браком с таким мерзавцем, как Батист?
– Его зовут Батист? Судя по всему, они не нашли общего языка, да? Погоди, дай угадаю. Он оказался старым скрягой.
– Если бы только это! Он от нее такого требовал!
– Чего «такого»?
Филипп откашлялся.
– Ты живешь в отдаленном времени и наверняка превосходишь меня в знаниях, но ты еще совсем дитя. Я не могу говорить с тобой о таких вещах, – уши его покраснели, как помидоры.
– О, – теперь меня не на шутку разобрало любопытство. – Это я просто выгляжу так молодо. А на самом деле я уже взрослая. Ты спокойно можешь мне все рассказать. Я переживу.
– В присутствии порядочной юной дамы я не стану говорить о недостойном поведении этого извращенца, – решительно заявил он, и переубедить его мне бы не удалось.
– А развестись с ним она разве не может? – спросила я.
– Она наверняка так бы и поступила. К сожалению, без согласия церкви это совершенно исключено, а чтобы получить особое разрешение, нужно прилично раскошелиться. Но гораздо хуже то, что Батист превращает ее жизнь в ад. Он даже оговорил ее в инквизиции, назвав ведьмой.
– О господи, – оторопела я. Инквизиция – это же ужас во плоти. Там всем заправляли фанатики, действительно верившие во всякую белиберду вроде колдовства.
– До сих пор его заявления всерьез не принимали. Здесь, в Париже, все не так ужасно, как в провинции, где бедных людей то и дело пытают и сжигают якобы за союз с дьяволом. Но Батист не угомонится, потому что никак не может пережить, что Сесиль его бросила. Если она откажется вернуться, он и дальше будет ее порочить. Одно то, что она актриса, уже вызывает подозрения. В следующий раз он, чего доброго, сочинит, что она держит дома оккультные книги и занимается черной магией. И участь ее будет решена.