Зона риска
Шрифт:
— У тебя есть какие-то сомнения, Инесса? — спросил Князь.
Инна натянула юбку на колени, покорно сказала:
— Да ладно тебе. Что-то я не в форме сегодня, но это пройдет.
Князь удовлетворенно кивнул:
— Давно бы так. А насчет Ника и других ты, между прочим, права. Все это мелкая рыбешка. Акулы плавают на глубине. — Артем слышал эту фразу в одном из фильмов, она показалась необычайно весомой. Он продолжал: — Есть один мужик почище твоего толстого Бореньки. Он тебя видел и считает, что ты можешь работать по экстра-классу.
— Благодарю за высокую оценку моих данных, — церемонно
— Это не то, что ты думаешь, — сказал Артем. — И когда он тебя позовет, побежишь как миленькая — об этом уж я позабочусь.
Инна устала. «Какой все-таки глупый сегодня вечер, — подумала она. — Непонятно, зачем Князь сюда привел? Он ведь деловой, на пустые трали-вали вечер разменивать не будет».
— А еще хотела я тебя спросить, — Инна говорила таким небрежным тоном, что Князь чуть не поймался на эту небрежность, — сколько ты отвалил Шкету за то, чтобы он меня на днях прекрасным вечером встретил на бульваре и обрисовал перспективу: полежать в грязи под кустиком?
Князь, задумчиво потягивавший сухое вино из фужера, поперхнулся.
— Ты, Инка, спятила?
— Нет, это у тебя что-то в голове не в ту сторону завертелось. Я ведь по-честному работаю. Так зачем же эти приемчики из пошлых кинофильмов?
— Я спрошу у Мушкета...
— Не надо, все и так ясно. Только, — угрожающе процедила Инна, — в следующий раз я обо всем расскажу Роману, и он не со Шкетом покалякает по душам, а с тобой. Понял? А ты знаешь: против Романа не выстоишь, и Ник, Жорик, Марк, твои «фирмачи» тебе не помощники, они ведь жмурики. Стянуть, что плохо лежит, это пожалуйста, но против удара в челюсть...
— Видно, действительно на тебя сегодня накатило. — Князь, когда желал, умел держать себя в руках.
Он щелкнул пальцами, остановил проходившую мимо официантку:
— Галочка, посчитай.
Когда они шли к выходу, Инна сказала:
— К нам в больницу одного журналиста привезли на «Скорой». Еле дышит. Сестры шепчутся, что его хотели убить, ударили обрезком трубы.
— Бывает, — после паузы ответил Артем.
Инна посмотрела на Артема — вроде бы спокоен, даже равнодушен.
— Это тот парень, которого ты мне показывал на Оборонной...
— Забудь об этом! — резко сказал Артем. — Не вздумай кому-нибудь ляпнуть! Иначе и за тобой «Скорая» может прикатить... А журналиста твоего я знать не знаю...
Инна шла Сиреневым бульваром домой, и поздний вечер был теплым, светлым. Воздух казался чистым до озноба, лишь изредка в него вдруг врывались горьковатые струи.
ХОРОШО, КОГДА НЕБО СИНЕЕ
Андрей чувствовал, как часто его накачивали лекарствами, и тогда боль отступала, снова приходило полузабытье, все вокруг плыло, становилось легким. «Потерпите, миленький», — ласково говорила Аня, и он терпел даже тогда, когда меняли повязку на голове и боль становилась невыносимой, а темнота вокруг — осязаемой плотности. Он знал, что во время перевязок в палате находится еще одна сестра, старшая, Аня ей помогала.
Когда они приходили вдвоем, Андрей пытался сжаться, как бы собирал в кулак все свои силы: сейчас его голову будут ворочать, трогать, и тогда ярко вспыхнет
«Осторожнее, Виктория Леонидовна, — скажет Аня. И спросит: — Вы готовы?» — «Да, Анечка, давайте начинать, — ответит Виктория Леонидовна, судя по голосу, пожилая и добрая. — Не тяните за бинт так сильно», — посоветует Виктория Леонидовна. «Хорошо, — согласится Аня. — Он и так натерпелся».
— У этого лейтенанта крепкая воля, — сказала однажды Виктория Леонидовна. — Он обязательно выкарабкается, вот увидишь.
В тот день Андрею стало немного лучше, он не только слышал, но и отчетливо понимал весь разговор, будто сам в нем участвовал.
Аня звякнула чем-то металлическим, потом только ответила Виктории Леонидовне:
— Вы знаете, я даже не слышала, чтобы он стонал.
— Молодец, — одобрила Виктория Леонидовна. — А я думала, что мужчины уже перевелись. В войну, помню, в операционную иного принесут — ничего живого в нем нет, кровь, мясо, кости наружу, только по глазам и видно, что еще тянет. Его режут, осколки выдергивают, зашивают почти без наркоза, с лекарствами было туго, он чернеет от боли, а молчит! Это были настоящие ребята! А сейчас... Одного привезли, операция пустяковая, лекарства — какие нам в войну и не снились, а он всю ночь проплакал, даже завещание на ту штуку, которая с кассетами, наговаривал.
— На диктофон, — подсказала Аня.
— Вот-вот, на этот самый диктофон... Отвыкли сейчас мужики от настоящей боли.
— В газетах пишут: берегите мужчин!
— Женщины, наверное, и пишут такое, особенно если сами хороших мужиков не видели.
Они посмеялись, и Андрей подумал: разговаривают, будто меня и нет. Но ему было приятно, что хвалят за выдержку, он сам терпеть не мог слюнтяев.
— А ведь могли и прикончить парня. — Виктория Леонидовна заканчивала бинтовать голову.
— Даже подумать страшно! — тихо сказала Аня. — И никто не знает, за что! Зверье какое-то!
— Давай не будем, Анечка, об этом.
— Он не слышит, Виктория Леонидовна.
— А вдруг...
Потом снова навалилось забытье, Аня и Виктория Леонидовна ушли в сон, и он засомневался, были ли они на самом деле.
Однажды во время перевязки Аня неловко что-то зацепила у него на голове, и боль полоснула бритвой, сжала в комок сердце. «Осторожнее, черт возьми!» — неожиданно для самого себя сказал Андрей.
— Батюшки, заговорил! — обрадованно вскрикнула Виктория Леонидовна. — Ну, молодец, лейтенант!
— Я не лейтенант, — отчетливо, но с большим трудом выговаривая каждый слог, произнес Андрей.
— Да знаем мы, кто ты, не волнуйся. Это я на фронте так каждого раненого называла. Рядовому приятно, что его за офицера принимают, а генерал попадется — так тоже не в обиде, рад, что молодо выглядит.
— У вас добрые руки. — Андрею захотелось сказать пожилой медсестре что-нибудь приятное.
— Это они такие потому, что боль чужую чувствуют. Поверишь, когда раненого перевязываешь, лучше бы самой больно было, сил нет видеть, как вы маетесь.