Зона риска
Шрифт:
— Крылов, а в нашем городе дождь...
— И у нас он идет днем и ночью, — машинально ответил Андрей и испугался: нет, не могут так совпадать мысли, ведь мелодия этой песни прилепилась к нему на весь вечер.
— И вот, несмотря на плохую погоду, я выхожу замуж.
После паузы Андрей спросил;
— Все решено?
— Да, сегодня. И помня о нашей дружбе, сообщаю тебе первому.
— Нина, — трудно сказал Андрей. — У меня гости. Можно, я тебе позже позвоню?
— Я буду уже спать, Крылов.
— Все серьезно?
— Я надеюсь. Желаю счастья, Крылов.
— Подожди, не вешай трубку...
— Я тоже не одна, Крылов.
— У меня гости,
— А у меня... Ты правильно понял, Крылов. Ты всегда был сообразительным, только очень медленно принимал решения. Если что-то изменится, я тебе позвоню, Крылов. Можешь и ты позвонить. Через несколько дней.
Тоня отвернулась, чтобы Андрей не увидел в ее глазах ни сострадания, ни надежды. Елка зло подсказывала:
— Брось трубку первым, Андрюша. Брось трубку...
Андрей тихо сказал:
— Говорят, дождь к свадьбе — это хорошо.
И там, за несколько сот километров, его услышали:
— Спасибо, Крылов.
Потом в комнате стало очень тихо, и в этой тишине Андрей взял фотографию Нины, спрятал ее в ящик стола, щелкнул замочком и швырнул ключ в открытую форточку.
— Силен журналист, — тихо произнес Мишка.
Тоня предложила закругляться, уже поздно, и надо успеть на последние троллейбусы.
— Посидите еще немного, — попросил Андрей.
Он недолго покопался в дискотеке, поставил на круг проигрывателя новую пластинку. Пела Майя Кристалинская:
В нашем городе дождь,Он идет днем и ночью...Тоня остановила проигрыватель, а Мишка бодрым, как ему казалось, тоном посоветовал:
— Плюнь, журналист. Все они, бабы...
— Не надо, Миша, — спокойно попросил Андрей. — Она прекрасный человек, и мне винить ее не в чем, только благодарить могу за то, что она такая... такая...
— Может, выпьешь? — спросил Мишка. — Я видел, у тебя в холодильнике потеет пузырек...
— Э, нет, Миша, я только что тебе не советовал это делать, а сам тем более не буду.
— Тогда послушай, что я тебе скажу... — выпалил Мишка неожиданно для себя. И он стал торопливо, захлебываясь словами, рассказывать о том, что сам понимать перестал и выхода не видел, потому что в его мире многое сместилось, оказалось, что черное — это и есть черное, а белое все-таки остается белым. И об Анюте говорил, потом, как плохо приходится тому, кто перечит всей этой своре. И о том, как тошно дома, мать все стонет, охает, а брат... Того каждое слово приводит в ярость. Вдалбливает Геннадий: все вокруг сволочи, давить их надо, иначе они тебя придавят, сожрут, закопают и крест не поставят, надо быть сильнее и хитрее других — тогда себе хозяин... Об истории с апельсинами Мишка промолчал, стыдно о таком говорить, нехорошо как-то. Да и очень уж личное это, когда братья выясняют отношения.
Неужели даже в малом нельзя по-честному? Ведь живут же люди нормально, работают, в театры ходят, по вечерам всей семьей собираются вокруг стола. Раньше «жить как все» казалось серым, а вот теперь хочется, чтобы жизнь была в нормальной колее. И с работой... Что, и дальше помогать воровать Анюте? Пройдут годы, и станет он Степаном Макаровичем, старшим, куда пошлют по части «бери побольше, кидай подальше». А может, вообще переквалифицируется в прихлебателя пивнушки, что за углом Оборонной, в дальнем тупичке? Есть там несколько таких: давно спились, вымаливают глоток пива у других.
С тоскливой смелостью думалось раньше: если даже и в колонию попаду —
На «пятаке» поговаривают, что Князь сейчас работает по-крупному, «фирму» свою почти забросил, на «комке» появляется все реже. Князевы «фирмачи» разбрелись кто куда: Ник Сыроежкин перебивается случайными заработками, Жорик Сабиров вообще на «комок» махнул рукой, Марк Левин поступил на работу. Словом, «фирма» обанкротилась, а Князь процветает. С чего бы? Шептались Мишкины приятели, что Князь теперь ходит в подручных у какого-то крупного туза и у него новая специальность — редкие книги. Где он их достает, какими путями — того никто не знает. Еще поговаривали, что Хозяин напрочь запретил Князю заниматься мелочовкой на «комке», потому и распалась «фирма».
Потом видел Мишка, как Князь приходил к Анюте в «Фрукты — овощи». Анюта завела его в свой кабинетик рядом с подсобкой, долго о чем-то толковала...
Тревожно все это. Почему, Мишка и сам не сказал бы. Просто не по себе становится, когда приходят на ум Десятник, Анюта, Князь... Какие у них могут быть общие дела? Анюта обхаживала Князя, провожая, строила глазки, руку подала так, чтоб он увидел, какие у нее кольца богатые. «Ничего не боится, зараза», — подумал тогда Мишка. А над «Фруктами — овощами» уже вьется дымок. Первым его учуял старший грузчик Степан Макарович. После бутылки портвейна как-то изрек: «Горим, ребята. Пора смываться». — «Да ты чего? — удивились другие подсобники. — Анька баба умелая. Рукодельница...» — «Дымимся, — пьяно бубнил Макарыч. — Чует мое сердце, слишком умелая у нас Анюточка...» Мишка ждал, что скажут еще, но один из рабочих лишь пренебрежительно махнул рукой: «А нам-то что? Пусть прячут Аньку, наворовалась, пожила себе в радость... А наше дело — грузи, куда скажут...»
Анюта тоже, видно, чувствовала себя не очень твердо, нервная стала, суетливая...
И еще Мишке все-таки было жаль старшего брата — снова сядет, к тому дело идет...
Андрей дал Мишке выговориться до донышка, не перебивал, не охал и не ахал. Девушки, почувствовав, что идет мужской разговор, уединились на кухню, звякали там посудой, говорили вполголоса. И хотя было уже поздно, но никто никуда не торопился — такие вечера, как этот, нечасто выпадают, порою они становятся вехами на пути. И опять же — в нашем городе дождь... Он разрисовывал стекла окон в причудливые узоры, а слышно его почти не было, тихий дождь, спокойный.