Зона сна
Шрифт:
– Ну что, ребята, – сказал князь вполголоса, – порвём псов окаянных?
Дружина глухо заворчала. Ондрий возвёл очи куда-то вверх и воскликнул:
– Ну, Сусе-боже, нам поможи!
– Погоди-ка, князь! – вдруг сказал Стас.
– Что такое? – осердился Ондрий, оторванный от беседы с божеством.
– Ты пошли кого-нибудь на ту сторону. Пусть крик поднимут, костёр, что ли, зажгут. Все туда кинутся, а мы в то время с этой стороны нападём…
Князю не понадобилось долго соображать над выгодами такого плана.
– Ай, хорошо придумал! – удивился-обрадовался он. – Илейко, Прыгунок! Псть ко мне! Делать, как сей кнет сказал! Возьмите вот огниво…
Спустя
– Вперёд, ребята! – крикнул князь, и дружина ринулась на приступ.
Стас не побежал вместе со всеми, а зашагал по полю спокойно, поигрывая дубиной. Дружинники князя Ондрия лезли на вал, сноровисто перескакивали через частокол. Когда Стас подошёл к стене, городок, можно сказать, пал; простые мужики в драку не ввязывались, а тутошних дружинников ребята Ондрия быстро взяли в дубьё.
Он испытывал сложные чувства. С одной стороны, согласившись (а куда было деваться?) служить князю, он взял на себя определённые обязательства. С другой стороны, он не имел ровным счётом ничего против Лопотаря, про которого ему было известно только то, что он «блядий сын», привечавший ушкуйников, да и то знал он это со слов своего нового патрона. Опять же, имея в багаже семнадцать лет реальной жизни и столько же – во сне, он понимал, что остановить насилие и смертоубийства между человеками не в его силах, нечего и пытаться. Здесь этого не оценят, да и просто не поймут. А с третьей, так сказать, стороны, он же ни в первые, ни во вторые свои семнадцать лет никого не убивал, и сможет ли убить, даже если всё происходящее не более чем оживший синематограф, а он один из актёров-притворщиков? Вопрос.
На убитого он наткнулся сразу за стеной. Парень в кожаном жилете валялся на земле, а из бороды у него торчал хвост стрелы. Войны без жертв не бывает, как учил Бисмарк! Стас аккуратно обошёл тело и двинулся дальше.
Вскоре ему попались ещё двое недвижимых – то ли живых, то ли нет. У одного была разбита молодецкой палицей голова, другой валялся порезанный, весь в кровище, и у него дёргалась нога. Ясно, что звать сестру милосердия – дело бесполезное. Стас поспешил пройти мимо.
В центре городища стоял довольно неказистый терем с крыльцом. С десяток воинов во главе с князем окружили его; несколько лучников держали под прицелом окна, закрытые ставнями. Остальная дружина «трясла», как сказали бы в двадцатом веке, жилсектор: выволакивали наружу скотину, добро и людей. На оставшихся в живых воинов Лопотаря и мужиков накидывали тряпьё и вязали узлом; в полон берут, «в пелену», понял Стас. Несколько сопливых детишек, в большинстве даже без рубашонок, подняли рёв. На них, как и на баб, дружинники не обращали внимания. Детей, слава Богу, они тут не режут, подумал Стас и подошел к Ондрию.
– Ну, что скажешь, княжич? – обратился к нему князь. – Пожечь их али измором взять?
– А их там много?
– А весь их выводок сучий!
– Я что скажу… – Стас всё более входил в роль бывалого воина, инструктора, так сказать, по взятию средневековых крепостей, и находил в этом определённое удовольствие. – Сжечь-то их недолго…
– Верно, – согласился князь.
– Но хотелось бы понять: а ежели мы их спалим, то кого же ты, князь, поведёшь боярину на суд?
Ондрий только крякнул с досадой: в самом деле, зачем боярину горелое мясо? Ему дознанье сделать надо…
А Стас походил возле терема, примерился, оценил конструкцию…
Больше делать ничего не пришлось. Дверь отворилась, и на пороге возник босой человек в белой шёлковой рубахе до колен. В руке он держал плеть кнутовищем вперёд. Наступила тишина. Человек присел на порожек, неловко спрыгнул вниз, и его тут же схватили княжьи молодцы.
– Что, Лопотарь? – ухмыльнулся князь Ондрий. – Допрыгался?
Лопотарь понуро молчал; он разок только глянул на Стаса. В глазах его застыл ужас.
Назад дружина возвращалась на пяти челнах, набитых добром и скотиной, – так Ондрий покрывал свои военные расходы и потери, понесённые оттого, что пришлось оторвать от дела нескольких смердов. Но пограбили, как заметил Стас, «честно»: последнее не отбирали. Реквизировав, к примеру, пять лодок, две оставили хозяевам. Себе, правда, взяли те, что получше, а оставили что похуже и подырявей, но тут уж либо воюй, либо занимайся благотворительностью – компромиссы в этом деле губительны.
К тому же Ондрий оставил на княжении в будущем Турьеве своего пятнадцатилетнего сына Иваку с тремя дружинниками и дядькой – бывалым воякой с золотой серьгой в левом ухе и залихватским оселедцем; ему оставалось только согласовать это приобретение с боярином Огланом.
Запелёнутых дружинников низложенного Лопотаря по одному развязывали и, так сказать, интересовались их дальнейшими планами. Что характерно, все, как один, поклялись служить новому князю не за страх, а за совесть, целовали юнцу запястье, двое даже жидкую слезу из себя выдавили в доказательство своей искренности.
Насколько Стас смог понять, семья Лопотаря – дородная супруга и пятеро детишек мал мала меньше – тоже досталась юному Иваке. «Что он будет делать с женщиной в два раза себя старше? – подумал Стас. – В шахматы играть?..»
С собой дружина Ондрия, не считая низвергнутого Лопотаря, увезла одну-единственную полонянку. То была смуглая и гибкая девица лет шестнадцати, ни бельмеса не понимавшая по-русски. Ею, как трофеем, князь Ондрий наградил особо отличившегося новичка – Стаса, потому что без бабы воину жить нельзя, как известно.
Девчонку эту Лопотарь выменял на ярмарке для себя, а из каких она была краёв, кто её увёз из отчего дома в глухие северные леса, сам не знал. Разумеется, Лопотарь нисколько не возражал против того, чтобы Ондрий забрал её для богатыря. Тем более что ревнивая супруга ему чуть бороду не выдрала, хоть он и покупал её не для утех, а ради хозяйственных нужд…
Стасу дева, в общем, понравилась. Но он был тут всего второй день, и вот так сразу… Не-ет, он так не согласен… Да и языковой барьер имел место: Стас знаками пытался узнать хотя бы её имя, но безрезультатно.