Зона сна
Шрифт:
Стас поёжился; он не раз имел возможность убедиться, сколь малой причины достаточно, чтобы человек расстался с этой Вселенной. Хотя бы его последнее приключение: взял да и утонул в море. Или более раннее: всего лишь несколько градусов ниже нуля, и прощай мир.
«Наше достоинство – не в овладении пространством, а в умении разумно мыслить. Я не становлюсь богаче, сколько бы ни приобрёл земель, потому что с помощью пространства Вселенная охватывает и поглощает меня, а вот с помощью мысли я охватываю Вселенную».
В
Сколь интересен мир! Одновременно царствует царь, хлеборобствует крестьянин, философствует Паскаль, разбойничает Стенька Разин, переменяет государственное устройство Богдан Хмельницкий. А в итоге? Вот что:
«Как бы красива ни была комедия в остальных частях, последний акт всегда бывает кровавым. Набросают земли на голову – и конец навеки!»
– Неужели я с тобою только шесть дней? А кажется, что шесть лет, – шептала она, обхватив его своими маленькими нежными ручками. – Я хочу всегда быть с тобой… Чтобы не расставаться ни на секунду… Я так ревную тебя. Так люблю и так ревную.
– Позволь, к кому меня тут ревновать? – улыбался он в ночи. – Вот же глупость какая.
– Не знаю; к ней, ко всем, к тебе самому. – Её голосок задрожал. – Да, к тебе больше всех, ты всё время с собой, твоё тело, глаза, твои руки… Ты можешь себя ощущать… всё время. А я не могу, я весь день без тебя…
– Ну, знаешь, это за все пределы… Разве так можно?
– Можно, можно, – плакала она.
В последний день плавания Мими прибежала к нему в каюту перед ужином чем-то испуганная.
– Что с тобой? – спросил он.
– Она знает, совершенно точно знает о нас!
Оказывается, Марина попросила Мими, чтобы в Париже та поселилась в одном с нею номере и все вечера и ночи они могли бы быть вместе. Мими отказалась под предлогом, что ей нужна личная свобода, а Марина якобы сказала ей: «Посмотрим».
– Как, в одном номере? – не понял Стас.
– Это президентские апартаменты, там комнат много, есть где жить, но я же не могла согласиться!
Она стояла, а он сидел, но при её росточке он прямо заглянул в её круглые влажные глаза и увидел в них своё отражение. Привлёк к себе, посадил на колени:
– И с чего же ты решила, что она про нас знает?
– А иначе зачем это надо ей? Чтобы помешать нам с тобой… Я, кажется, пропала.
Он по очереди нежно поцеловал оба её глаза:
– Послушай, она попросила, ты отказалась, какие проблемы? И потом, ты при ней… сколько?
– Девять лет. Мы с мужем были в гостях у Деникиных… Ей тогда было шесть, а мне двадцать. Она мне так
– Как прогонит? Тебе нечего бояться.
И Стас, чтобы отвлечь её, решил сменить тему.
– Помнишь, две недели назад, когда мы впервые встретились, там был садовник… Никита. Он себя выдавал за потомка Аверкия Кириллова.
– Помню, – сказала она, выпячивая губы, будто собиралась плакать, и часто взмахивая своими чудными ресницами.
– И я спросил про племянника того Аверкия, Тимофея. Ты хотела рассказать о нём, а Марина не позволила.
– Она вообще меня в грош не ставит… Будто я ей чужая.
– Так что там с Тимофеем?
– С Тимофеем всё в порядке… В отличие от меня. Что теперь со мной будет? Все меня бросят. Никому я не нужна… А Тимофей твой выдумал новизны в парфюмерии. Жидкое мыло Timotei. Его до сих пор выпускают.
В главный порт Парижа, Женвилье, пришли ночью, а уже с утра на Стаса свалилась работёнка: контролировать разгрузку картин. Собственно, сначала он взялся помочь одноногому Скорцеву, но поскольку каждый художник думал только о себе, выдёргивая из поднятого из трюма груза свои ящики, пришлось ему устанавливать порядок. Когда загрузили машину, предоставленную оргкомитетом выставки, оказалось, он остался один: Марина Антоновна со свитой отбыла в неизвестном направлении, мастера кисти ехали развешивать работы, а ему было предписано разместиться в отеле, и – свободен.
Скорцев, проведший здесь во время войны немало времени, указал направление: по набережной де ля Гар, у часовни – она видна даже от порта, – свернуть вправо, там у моста и должен быть их фешенебельный отель. Стас отправил туда свой сундучок с книгами и саквояж с одеждой на ожидавшем его «рено», а сам избрал пешую прогулку.
Вдоль набережной стояли баржи; лодочники зазывали прокатиться на тот берег; нищие отирались у лотков с напитками и мороженым, рассчитывая поживиться у богатых покупателей. Париж удивлял неухоженностью и чрезмерным количеством безногих и безруких. Казалось бы, после войны прошло уже пятнадцать лет, пора было всей этой братии раствориться в общей массе полноценных сограждан. Но здесь этого не произошло.
А в России, как он знал со слов отчима, «инвалидный» вопрос решили просто: ещё в 1920-м запретили нищенство в обеих столицах, инвалидов отправили за казённый счёт к местам постоянного жительства; желающих расселили в монастырях. Назначили потерявшим конечности пенсион. Хоть он и был по столичным меркам не особо жирный, но, по мнению Анджея Януарьевича, для провинции вполне приемлемый. В деревнях, говорил он, бывает, целые семьи на один-единственный инвалидский пенсион существуют!
Потому в Москве и невозможно встретить безногого клошара спящим на тротуаре. А здесь они на каждом шагу. Просто гордость охватывает за родную страну!